Мёртвый красавец

Ллейн объяснил, что грандиозное светопреставление — просто небесное тело, пролетающее близко к земле. Никакое не предзнаменование, а тем более не знак божий. Объяснил он это Двэйну, попытался вбить в голову восхищённой «огоньком» Вивьен. После чего пошёл просвещать табун крестьян, окруживший пряничный домик. Ночь прошла как минимум интересно. Утром старик, злой, как дракон, вместе с блаженной направился воскрешать мертвого рыцаря ото сна. Двэйна, дабы не «досаждал натурой своей», отправили заниматься тем, чем и должен заниматься ученик колдуна, недавно открывший в себе дар некромантии. Отдраивать всё, что отдраивается, и, соответственно, готовить всё, что готовится — с поправкой на съедобность. За мясом, как и всегда, надо было идти в мясной погреб, превращённый в ледник. Льдом его ежедневно снабжала Вивьен, как обладательница огромной силы, для которой манипуляция с водой не стоила и труда. Юноша с интересом поглядывал на туши, ожидая, что подвешенные к потолку распоротые зайцы фыркнут и ударят лапами воздух. Чуда не произошло. В основном еду готовили на улице. Тем более погода была хорошая, лишь слегка туманно. Двэйн выварил мясо перед прожаркой, чтобы избавиться от липкой плёнки и неприятного запаха. Принялся нарезать овощи. Подошедшая Вивьен мягко отпихнула его и, изредка поглядывая на огонь, занялась делом. — Привет, — сказал Элазар, появившийся как будто из неоткуда. Одежду для рыцаря, что было видно, позаимствовали у кого-то из крестьян. На ногах висело (именно висело) широкое и длинное брэ*, плохо покрашенное в зелёный. Поскольку на честном слове могли держаться только обещания вернуть деньги, не спадало брэ лишь с помощью пояса, выше которого бились волны необъятной чёрной рубахи, испещренной золотой нитью. Элазара можно было принять за простолюдина, собравшегося на праздник в передающимся по наследству семейном костюме. Явно не за ходячего мертвеца, каковым рыцарь являлся. Двэйн не ответил, однако кивнул. Он не мог понять, что за чувство тревожит его душу, потому отметил лишь телесные проявления: лёгкую дрожь, постыдное желание осклабиться. Элазар как-то неправильно, не так, как надо, улыбнулся и, словно они опять оказались на рыночной площади, взял за руку — своей ледяной — да повёл в лес. К счастью, в этот раз поток речи был не такой стремительный. — Колдун сказал найти тебя, прогуляться и поговорить, рассказать всё, что я чувствую. Это… должно помочь, кажется. Мне. Хорошо? Тон, манеры были такими же неправильными, как и улыбка до этого. — Хорошо. Двэйн замедлил шаг, вынуждая Элазара не вести, а быть ведомым, медленно повёл к сухим топям, которые знал прекрасно. Там их побеспокоят только бесчисленные насекомые, но это небольшая плата за одиночество. Рыцарь приоткрыл рот, языком коснулся зубов. Шёл не моргая. Повёл рассказ:  — Я чувствую примерно ничего. Рубаха прикасается к коже, но кожа как будто не моя. Запах слышу очень хорошо, особенно внутри. Вонь. Ужасная вонь. Говорить тяжело: не чувствую губ, открываю рот и этого не ощущаю. Не дышу, но для каждой фразы вдыхаю, потому что без воздуха выходят лишь хрипы. Плохо слышу. Однако тебя слышу сильно… Когда спустился, ты дышал. — Элазар улыбнулся, почти правильно. — И твоё дыхание стуком до сих пор отдаётся в ушах. А ещё рука. Юноша, как будто только вспомнив о ней, отпустил холодную ладонь рыцаря. Слегка покраснел. — Мне было тепло, пальцы согревались, слегка покалывало, словно она единственная была жива в моём теле. Нехотя вернул руку. — Нет, давай ты обойдёшь меня и дашь другую. Хочу ощутить тепло правой. Обошёл, дал другую. Элазар улыбнулся. На этот раз правильно. Смерть, с любопытством следящая за ними, растворилась во влажном тумане. — До пробуждения меня не существовало, это помню отчётливо. Рай, чистилище, ад — ничего из этого не видел либо забыл… Когда очнулся, мне не было грустно, радостно, печально, тягостно, легко, а было просто никак, несмотря на то, что уже начал существовать. Это даже не спокойствие, а отсутствие всего, кроме мыслей. Не смогу объяснить, но за всю свою жизнь никогда не ощущал себя так. То есть никак. Странно. Хотя вот сейчас, рядом с тобой, всё по-другому. Они пришли на ту самую поляну, где у Двэйна открылся дар. В центре, в ямке от холодного огня, расцвели медуницы, словно наступала не осень, а лишь заканчивалась весна. Багульник всё ещё щекотал нос — так и ждёшь, что заговорит. — С тобой, здесь и сейчас, я чувствую почти то же, что чувствовал тогда, на рыночной площади. Помнишь? Ты молчал, был забавным и милым, а я словно опьянел от бессмысленной радости. Повторяюсь: сейчас то же самое. И чувство это не такое сильное, но оно единственное в пустоте внутри меня. Это не любовь. Двэйн на мгновение забыл, как дышать. — А что-то похожее на неё. Может, зарождающаяся любовь. Эйфория. Аж захотелось написать стихи… Ты получил их все? «Постыдная коробка» — так неофициально называлось хранилище, куда юноша прятал письма с творениями непризнанного творца. К этим стихам его по-извращённому влекло, ведь чтение их приносило «сердечные муки», повышение давления и лёгкую степень помутнения рассудка. Что не отменяло желания перечитывать их по нескольку раз. — Все. — Ты тоже чувствуешь эту эйфорию, зарождающуюся любовь? Юноша помедлил с ответом. Он просто не понимал, как трактовать ощущения собственного тела. Любовь? А как это определить? Неприятные? Да нет. Наоборот. Ему спокойно и хорошо с Элазаром. А есть ли вообще правильный ответ? — Кажется. Кажется, да. Элазар всмотрелся в лицо юноши, чтобы убедиться. — У меня подобное в первый раз. Нет, до этого, конечно же, проводил ночи с рыцарем, которому служил, когда был оруженосцем. С товарищами по мечу… Но всё то лишь плотские утехи. А вот прекрасное и волшебное, что влечёт к тебе даже после смерти… Чтобы избавиться от смущения, Двэйн нетактично резко сменил тему: — Что ты помнишь, Элазар, как ты умер? Остановились на полянке, сели на покрытые высохшим мхом кочки. — Колдун уже задавал такой вопрос после того, как объяснил, что меня отравили и привезли сюда под именем другого человека. Де Верта. Такой семьи даже не существует, на моей памяти. А насчёт последних воспоминаний – был примирительный вечер. Вкуснейшее вино, которое несколько раз продегустировал мой слуга… Но начать надо с другого. Опять же с нашей прогулки по рынку. Через несколько дней меня пригласили в суд по делу напавших негодяев. Оказалось, что их услуги оплатил мой брат, которого, конечно же, оправдали. Мы разругались. Он хотел всё наследство, мою часть земель. Помню, мне было очень больно и обидно. Враждовали несколько месяцев и, наконец, решили, как я считал, помириться. Дурак. — Ты зол на него? — Я что-нибудь предприму, это знаю точно. А насчёт злости — нет. Да и не помню уже, как это — злиться. Мелочи. Меня не интересуют ни брат, ни смерть. Пока что я чувствую лишь тебя, твою руку. Можешь обнять меня? Вдруг тепло передастся и телу. Юноша тяжко вздохнул и обнял Элазара. — Да. Покалывание и даже жар. Приятно. А что было с тобой за всё это время? Мне сказали, что тебя отправили сюда учиться какому-то ремеслу. Как оказалось, волшебству. — Ага… Получилось примерно как с тобой. Мать решила полностью завладеть красильней, только вот не отравила, а записала в ученики к Ллейну, колдуну и, если я правильно понимаю, моему отцу. Интересно выходит. — Прям как в моих любимых романах. Ты теперь тоже великий колдун? Двэйн фыркнул Элазару в висок. — Определённо. Могу оживлять мертвецов и лечить понос. — Полезно… А ещё звучит неискренне. Зол на мать? — Нет! Конечно же, нет. Она часто пишет письма, их подписывают братья и сёстры, присылает деньги, еду. Ну, если только чуть-чуть зол. На красильне всё было привычным, мне нравилось создавать чёрные цвета… Тут теперь тоже всё привычно. И веселее, хоть тяжело. Правда, благодаря тебе я пока что работаю меньше, чем должен. Элазар, чьи руки до этого лежали на коленях, обнял Двэйна. Юноше показалось, что холодное тело рыцаря и вправду ожило, стало горячим. Но нет. Даже грудь не поднималась для дыхания. Разве что тогда, когда надо было вздохнуть перед тем, как что-нибудь сказать. — Ты наконец-таки разговорился. Так непривычно. — Прости. Больше не буду. — Отнюдь, мне нравилось тогда и нравится сейчас. Продолжай, Двэйн.