Паранойя

      Только бы это прекратилось, Эрику просто хотелось тишины. Пошатываясь и зябко ёжась, он добрёл до звонящего в пять утра домофона — наверное, пора убавлять звук на такой случай.       — Что, блять? — грубо рявкнул он в микрофон.       — Впусти меня, нам надо поговорить.       Блять. Тай. Ну, нахуя?       — Свали, — буркнул Эрик.       — Не будь девчонкой!       — Не пихай свой член в чужие задницы! — подхватил мужчина и послал незваного гостя куда подальше, предусмотрительно вырубив после домофон. Теперь можно было и поспать.       Почему-то ближе к тридцати начинаешь ценить верность, и то, что в девятнадцать было нормой, в двадцать восемь кажется кощунством и надругательством над собственной персоной. Перестаёшь тратить время на пустых людей, и это происходит словно по щелчку пальцев: просто где-то в двадцать пять ты говоришь «нет» свободным отношениям и вспоминаешь о собственном достоинстве. Тебе начинает нравиться, когда ждут. Заводишь кошку или собаку, как в случае Эрика. И становится немного горько от своего одиночества. Но он не сокрушался по этому поводу лишний раз — в любом случае, проще трахнуть кого-то разок и забыть, чтобы тебе потом не звонили ночами. А серьёзно и по-настоящему… Как это?       Вздохнув, Эрик перекатился на спину. Астра пропихнула свою морду под его правую руку и смешно фыркнула. Этот козёл сбил ему весь сон — вот нахуя припёрся? Рассеянно перебирая собачью шерсть, мужчина рассматривал потолок и думал о своей жизни: он пережил это расставание почти что сразу, потому что оно того не стоило. Не было горько, потому что терять особо-то и нечего. Вот в двадцать три он, помнится, так втрескался, что потом несколько месяцев отходил от бурного разрыва. А сейчас? В его жизни больше не было ничего бурного, да и не надо. Хотелось чего-то, кого-то рядом, но сил не было.       Сидеть на рабочем месте невыспавшимся было паршиво. Эрик ненавидел весеннюю сырость за окном и свою раскалывающуюся голову и немного ёбаного Тая. Вот уж удумал точно. Руководить PR-отделом компании с гудящей головой было не лучшим вариантом, но кто если не он? А дома ждала Астра, скучала. По нему скучала. И всё происходило так медленно, стоило только раз пренебречь сном. Весь ритм ускользал из-под пальцев, и больше не было задора и желания — оставалась банальная усталость. Эрик опять зарёкся посылать всех серьёзно настроенных куда подальше, ему важнее собственное спокойствие. К тридцати трём он планировал купить свой дом за городом и зарабатывать на аукционах картин, а пока любительски изучал вопрос и иногда позволял себе потратить круглую сумму на понравившееся произведение искусства. Живопись занимала особое место в его сердце — в самой глубине, где он чувствовал себя восемнадцатилетним подростком, но только не тем, каким был, а свободным и всемогущим. Эрик до сих пор любил живопись.       Иногда ему хотелось вернуться в то место, которое он так долго считал своим домом. Иногда хотелось забыть все первые девятнадцать лет своей жизни. Иногда хотелось начать нюхать снова, несмотря на долгую восьмилетнюю завязку. Иногда хотелось улететь на остров и больше вообще никого не видеть и не знать. А иногда ему хотелось вернуться в мастерскую Чарльза, очень хотелось. К сожалению, он так и не встретил достаточно талантливого человека на своём пути, чтобы вытеснить образ, окрашенный подростковой эмоциональностью. Стоило Эрику натолкнуться на картины втайне самого любимого им художника, и все предыдущие переставали существовать — он также сидел и рассматривал их часами. Некоторые репродукции хранил в электронном варианте, в том числе и девушку в сари, которая родила ему ребёнка давно — сейчас, может, уже и второго.       Когда-то давно Эрик думал всерьёз заняться живописью, открыть свою галерею, но когда понял, что дело это настолько шаткое и требует огромных вложений, то отложил свою мечту на старость. Отложил, не отказался от неё. Теперь у него была своя машина, пятилетняя любящая овчарка Астра и квартира в самом центре города, которую он по знакомству снимал за смешную цену и откладывал на дом. Ах, да, и высокооплачиваемая работа. В колледже открылись его немалые таланты в продвижении и рекламе, которые Эрик смог развить и пошёл в этом направлении довольно далеко, но втайне хотел только смотреть на завораживающие картины и получать за это деньги. Почему нельзя было придумать профессию оценщика? Существуют же дегустаторы — он бы с удовольствием стал дегустатором картин. Картин Чарльза фон Симона.       Но установившиеся порядки часто нарушаются. Так случилось и с Эриком. Он попал на одну из выставок, решил в свой выходной сходить и поглазеть на нечто высокое, даже подружку взял с собой. Ну, как подружку, скорее потенциальный вариант: давно общались, пару раз пили кофе, а сейчас вот он вспомнил о ней и решил приятно завершить трудовую неделю. Она заполняла пустоту, нарушала тишину своим щебетом и вообще была очень к месту в ту самую секунду. А на выставке Эрик вдоволь насладился новыми дуновениями, пока не зашёл в один из залов и не споткнулся на ровном месте. Экскурсовод рассказывала историю каждой картины, а мужчина мог смотреть только на молодого себя с размотавшимся шарфом, рассматривающего звёздное небо.       Это было глубоко. Там было всё. Разбитое сердце, вожделение, любовь, дурь, ненависть, ярость, отчаяние… Эрик потерялся. Каждая картина выражала его эмоции. А девчушка даже не узнала его. Возле картины «Притяжение», где его утягивало, внутрь холста мужчина даже дышать перестал, вспоминая изгибы изученные от и до. Было жутко вот так смотреть на такого незрелого парня, которым ты был когда-то. Смотреть на душу этого парня. Эрик взял себя в руки и начал внимательно слушать экскурсовода, игнорируя скучающую девушку под боком.       Женщина была уверена, что парень, изображённый на рисунках, мёртв. Эрик усмехнулся: какая ирония, он и правда уже не существовал. На вопрос одного из слушателей: «Почему?» она пояснила, что слишком много боли в этих картинах. Узколобо было не предполагать боль молодого человека, а пытаться увидеть лишь эмоции художника. Но Эрик всё равно слушал о каждой картине. Ещё она говорила, что у модели был страстный роман с художником, опираясь на картину, где Эрик сидел в полурасстёгнутой рубашке в рассветных лучах в мастерской и был слишком счастливым и влюблённым. На эти доводы мужчина резко ухмыльнулся. Сначала он даже расстроился, что эта картина представлена без полной композиции — оказалось, там присутствовали оба экземпляра.       Он целые пятнадцать минут слушал предположения о своих эмоциях и чувствах художника. Некоторые были правдивы, некоторые слишком идеалистичны: в жизни не бывает чистой и невинной любви — по крайней мере, в его не было. А потом они дошли до подарка Эрика — до композиции из картины и фотографий. Было больно. Он всё же выставил, все выставил.       — Это последнее моё доказательство их любви, — улыбнулась женщина, а Эрик не сдержался и поднял руку.       — С чего вы взяли, что они влюблены?       — А вы присмотритесь, — экскурсовод махнула рукой на фотографии. — Вы только посмотрите на него. Это сам Чарльз, художник. Неужели вы не видите это в его глазах? Как он смотрит на фотографа. А все мы знаем, кто его снимал в момент написания этой картины.       — Разве? — Эрик прищурился.       — Он его любит, я уверена, — и все закивали, мол, так смотрят на самых родных и близких людей. — Я это вижу, а вы, возможно, не хотите видеть?       — Я не слеп, — раздражённо буркнул мужчина.       — Тогда почему вы не хотите признать правду?       Эрик остался там ещё на час — его давно оставила девчушка, кажется, напоследок попросив больше ей не звонить, да и все слушатели ушли, а вот экскурсовод вернулась ближе к закрытию. Она смотрела совсем уж снисходительно. Эрик понял — узнала. Единственный из всех, кто смог разглядеть в мужчине влюблённого мальчишку.       — Вы так и не поверили мне? — женщина добродушно улыбнулась и невесомо погладила фотографию Чарльза. Эрика кольнуло: не смей, не трогай, моё. — Он вас любил, в этом нет сомнений. Неужели вы не замечали?       — У нас ничего не было, — мотнул головой мужчина. — Вообще ничего.       — Из-за зависимости?       Эрик вздрогнул. Как? Хотя, очевидно же, по картинам. Он видел себя в дальнем углу зала, окутанного дымкой и сотнями сущностей, а в другом он смотрел совсем уж нетрезво, прижимая к себе подушку, хотя рядом, словно для контраста, на холсте крупным планом в карандаше были изображены только его глаза — ясные и такие злые, словно съедающие душу смотрящего. Да в этом зале была вся история его молодости. И неужели все видели любовь?       — Этого не может быть, — беспомощно выдохнул Эрик.       Женщина задумчиво огляделась по сторонам и подошла к тому самомому «Притяжению». Она позволила себе несколько долгих мгновений порассматривать кричащие линии и наконец вернулась в реальность. Да, она умела погружаться в картины, она не могла ошибаться, Эрик по себе знал, каково это.       — Я езжу по городам и провожу экскурсии, меня наняла его сестра, — заговорила экскурсовод. — Это она устроила всё это без ведома самого Чарльза, хотя все деньги она положит на сберегательный счёт и потом вручит ему… — Эрик поморщился: такое себе оправдание, он обещал не выворачивать душу наизнанку и никому не показывать эту часть! Разве это оправдание? Значит стоило запереть на замок, а ключ выбросить в море.       — Эта выставка для вас, — продолжила женщина. — Она надеялась, что вы увидите, потому что она тоже поняла всё с первого взгляда, поняла, что между вами было.       — Ничего не было! — резковато выдохнул Эрик.       — А я так не считаю, — покачала головой женщина.       Ничего, блять, не было! Эрик помнил свою первую любовь, помнил и боготворил, а этого уже было достаточно для нехилого такого тормозного пути его жизни. Сколько всего он мог бы сделать, если бы его не тянуло туда, назад, к прошлому? Но там он никому нужен не был, но и в настоящем никто так и не нашёлся. Хотя всё это могло быть взаимосвязано.       Взаимности не существовало, Эрик верил в это свято. Он почти потерял веру в неё ещё в пятнадцать, и это убеждение крепло в нём с каждым годом, подпитываемое равнодушием и блядством окружающих. Эрик ненавидел это всё.       «Я бы сделал всё возможное»       Да, Чарльз не мог его любить. Потому что тогда всё сложилось бы по-другому ещё девять лет назад.

***

      Через неделю посыльный принёс ему картину, и Эрик возненавидел его, словно только этот парнишка виноват во всём.       — Да ты, блять, издеваешься, Эби! — в сердцах он, скомкав, отбросил приложенную записку.       Она прислала композицию, которую Эрик давно так и не забрал. Она прислала ёбаную копию, которую Чарльз подарил ему на его девятнадцатый день рождения и в которой все окружающие какого-то хуя видели взаимную любовь художника и модели. И это было слишком.       Эрик оставил на автоответчике давней подруги только одно сообщение: «Какого хуя ты возомнила себя Господом Богом?» и запихнул картину за шкаф. Там она пролежала девять дней, в течение которых он плохо спал и чувствовал себя словно снова бросал нюхать. Пришлось сдаться и на десятую ночь достать злополучный холст с прикреплёнными к нему фотографиями. Эрик расположил их в середине комнаты той самой композицией, которой и задумывал девять лет назад. Шумно выдохнув, он сел и не вставал до утра, разглядывая свои отражение и фото самого талантливого человека.       На рассвете он вырубился и проспал до позднего вечера — видимо, организм восстановил силы, а следующую ночь провёл также. Было ощущение, что Эрик встретился со старым другом, хотя скорее любовником. Он не мог наглядеться: все эти линии, этот стиль… Сколько лет он их не видел? Сколько времени упустил? Только при взгляде на эти картины ему хотелось жить — теперь он осознал. Такое искусство давало ему силы, энергию, цель. Надо было скорее связать свою жизнь с этим.       Благодаря Астре он выкарабкался из этого картинного загула раньше, чем мог бы — собака элементарно заебалась справлять нужду дома и наблюдать за загипнотизированным хозяином. За это Эрик стал любить её ещё сильнее, хотя был уверен, что дальше уже некуда. Работа-дом-Астра-картина. День сурка. Ему хотелось снова оказать в мастерской, впитать в себя всё обилие штрихов, линий, красок. Иногда Эрик даже порывался купить на каком-нибудь сайте парочку картин Чарльза. Но, блять, они были не теми.       Прошло двадцать дней с злополучной выставки, когда Эрик столкнулся со своим прошлым лицом к лицу. Он не понимал, зачем открыл дверь, когда до боли знакомый голос попросил его об этом — пальцы просто исполнили просьбу, а мозг отключился. И дверь он отпер таким же способом, а потом прижался к стене и уставился в потолок. Астра приятным теплом ощущалась у правой ноги, она нервничала от приближения незнакомого ей человека, но Эрик по привычке гладил её между ушей, чтобы без команды не атаковала.       Дверь слегка скрипнула, потревоженная гостем. Надо бы смазать. Астра рыкнула разок для очистки совести и села у ног хозяина. Вздохнув, Эрик посмотрел на Чарльза. Тот замер у входа в тёмном пальто и нелепом красочном шарфе, хотя скорее стильном. Огладив фигуру взглядом, Эрик бегло осмотрел лицо, чтобы убедиться — постарел. И похорошел. Сука. Сколько ему уже? Сорок? А он всё ещё ребёнок для него, не иначе.       — Я их не выставлял, — хмуро сообщил Чарльз.       — Я знаю, — Эрик кивнул. Голос стал грубее. — Ты ведь не продажная шлюха, я помню.       Чарльз шумно сглотнул и отвёл глаза первым. Они простояли так какое-то время, пока Эрик не понял, что упустит единственный шанс поговорить с ним снова, если продолжит изображать статую. Он пригласил гостя выпить чаю или чего покрепче, и на удивление тот медленно кивнул и прошёл внутрь.       — Вина нет, только виски, — сообщил Эрик.       — Давай, — согласился Чарльз.       Терпкий напиток обжёг горло, но немного очистил голову. То, что надо. За окном уже смеркалось (художник ведь любил это время суток, да?), но Эрик не стал включать свет. В холодильнике нашёлся лимон и совершенно неуместные фрукты, но хоть что-то.       — Выучился, значит? — Чарльз задумчиво перекатывал жидкость в своём бокале.       — Ага.       Эрик никогда не умел с ним разговаривать, всегда чувствовал себя рядом неуверенным ребёнком. Астра ткнулась ему в руку мокрым носом, мол, хозяин, чего это ты такой напряжённый. Пришлось немного успокоить её и сделать ещё пару глотков для расслабленности, чтобы хоть собаку не нервировать.       — А ты? Всё рисуешь? — от кислоты после лимона свело зубы.       — Больше ничего и не умею, — это могло бы прозвучать расстроенно, если бы в воздухе не повисло продолжение: «Да и не хочу».       Они просидели в тишине долго — может, полчаса, а может, минут десять — в любом случае, это время показалось Эрику вечностью. Он осушил два бокала, Чарльз три. И никто не нарушал тягучее молчание. Эрику нравилось, это было как раньше, как он любил.       — Слышал, твоя сестра уверена, что ты был влюблён в меня тогда.       Чарльз замер. По янтарной жидкости в его бокале прошлась забавная дрожь. Он не отвёл взгляд, не скривился, словно от обвинения в чём-то постыдном, ни один мускул на его лице не дрогнул — только колебание виски выдало его. Эрик мог бы поклясться, что мужчина напротив него был равнодушен к произнесённым словам, если бы не оно.       — Что ты хочешь от меня услышать? — голос Чарльза стал ещё ниже — теперь Эрик уже был уверен на все двести процентов, что художник волновался.       — Правду. Что всё это бред, абсурд, чистой воды выдумка, — парень рывком осушил свой третий бокал и неожиданно закашлялся.       — Это не абсурд, — Чарльз медленно качнул головой и тоже выпил выдающую его жидкость. В наступившем полумраке его жест показался чем-то волшебным, непередаваемым и до боли красивым. Аж в горле ком образовался, или это от его слов?       Эрику стоило бы сделать вдох, но не получалось.       — Я был влюблён, это действительно так.       Наверное, каждый человек рано или поздно оказывается в ситуации, когда хочется то ли разорвать собеседника на мелкие кусочки и захоронить их по разным концам света, то ли самому выйти в окно. Или это Эрику так повезло? Он несколько секунд переживал вспышку сильнейшей ярости, к которой он считал себя в последнее время не склонным.       — И почему я узнаю об этом только сейчас? — после пары глубоких вдохов и выдохов он даже смог задать вопрос ровным голосом.       Чарльз не отвёл глаза — он наблюдал за всей переживаемой дилеммой, задумчиво поглаживая пальцами пустой бокал. От вида его такого близкого и далёкого выворачивало душу, хотя говорят, что первая любовь проходит. К сожалению, не всегда.       — Тебе было девятнадцать, ты нюхал кокаин и не имел цели в жизни, — пожал плечами художник. — А я для любви не создан. Вообще. Ни тогда, ни сейчас.       Эрик больше не мог дышать этим раскалённым воздухом, ему срочно надо было выйти — вполне возможно, в окно. Астра спасла его своим неизменно влажным носом, которым она уткнулась в его оголённую лодыжку и отвлекла от бури. Чарльз отодвинул от себя бокал и поднялся, словно атлант, расправивший плечи — таким ничтожным себе сейчас казался Эрик.       — Мне жаль, — художник болезненно поморщился. — Тогда ты бы не понял, ты был так молод… Искусство… Оно не терпит полумер, я осознал это ещё в свою юность, когда мне пришлось уйти от женщины, ждущей от меня ребёнка. Как говорил Микеланджело, искусство ревниво: оно требует, чтобы человек отдавался ему всецело.       Эрик неотрывно наблюдал за разворачивающимся мужчиной и чувствовал внутри такое разрывающее его желание закричать, что аж в висках запульсировало от сдерживаемой ярости. Хотя теперь это уже было отчаяние, не иначе.       — То есть, ты… — голос сорвался, но Чарльз по крайней мере замер в дверном проёме. — Ты ведь знаешь, что я чувствовал, — не оборачиваясь, мужчина кивнул. — Всё было взаимно, но это не для тебя?       Чарльз облокотился о косяк и шумно вздохнул:       — Всё и сейчас не для меня.       Эрика больно резануло понимание, что он знал всё: и про тогда, и про сейчас. И это не то, что ему нужно. Парень конечно подозревал, что художник в своё время был более чем осведомлён о влюблённости в него мелкого пацана, но он свято верил в безответность всего этого.       — Ты был и остаёшься моей страстью, — Эрик вздрогнул, даже Астра отпрянула от его ног и напряжённо уставилась на хозяина, а Чарльз повернулся, нервно заламывая пальцы. — Я и сейчас хочу нарисовать тебя. Я снова чувствую это внутри. Его не выжечь временем или расстоянием — чувство слишком абсолютное и не поддающееся контролю по своей сути. Но я загублю всё, если попробую. Я точно знаю, что не готов отказаться от живописи, а в тебя я погружаюсь так же глубоко, как и в неё. Я не смогу сделать этот выбор.       — Ты уже его сделал, — онемевшими губами выдавил из себя Эрик.       Чарльз болезненно скривился, словно съел лимон. Наверное, это было больно — иметь такую огромную страсть, призвание, талант, поглощающие целиком, забирающие волю и свободу. Но в ту секунду Эрику было плевать. А Чарльз больше не стал что-либо говорить — просто ушёл, и когда за ним закрылась дверь, тишину кухни нарушил звук разлетевшегося на мелкие осколки бокала и обеспокоенного поскуливания Астры.

***

      Спустя три года Эрик обнаружил себя тридцатилетнего на пороге развода со своей только недавно ставшей миссис. По статистике большинство браков разваливается в первый год совместной жизни — так с ним и случилось. Эрик не мог избавиться от ощущения, что он делает что-то в этой жизни не так, но, подписывая бумаги, которые официально ознаменовали его вновь обретённую свободу (читай одиночество), он выдохнул. Да, хотелось кого-то рядом, но не кого попало. А всё началось с кричащего заголовка, который попался ему на глаза в новостной ленте: «Чарльз фон Симон на открытии своей юбилейной трёхсотой выставки объявил об уходе из живописи».       Тот день изменил многое. И Эрик мог бы проигнорировать взорвавшийся в сердце фейерверк, но не смог. Он смотрел на спящую жену и не чувствовал этого, а внутри закрепилось подозрение, что так и не почувствует. Развод больно ударил по нему, Эрик даже на два долгих месяца скатился в пучину раннего кризиса среднего возраста, который он преодолел с большим трудом. Он многое понял, осознал, что всему своё время, и наконец ощутил себя там, где надо.       На его тридцатый день рождения курьер притащил ему огромную посылку, в которой Эрик обнаружил картину. Он стоял у двери своей квартиры и не мог отвести взгляд от себя, сидящего на пледе у камина и читающего книгу. Такого никогда не было, ему не была знакома комната с деревянным полом и бардовыми стенами, но в сердце поселилась уверенность, что он там ещё побывает. Мать твою, как можно рисовать такое? Как у него это получалось. Эрик снова нырял с головой в магию этих мазков и линий, он неотрывно следил за каждым цветовым переходом. Чарльз усовершенствовал своё умение — теперь его произведения в цвете несли какой-то своеобразный шарм, давали волю фантазиям. Раньше многое приходилось додумывать, глядя на чёрно-белые мазки — теперь перед глазами была картина целиком, просто бери и наслаждайся. Однако она всё равно утягивала внутрь, как бы приглашая прогуляться по закоулкам своей цветовой палитры. Присмотришься, и вот они — невиданные переходы, выдающие такие непривычные глазу цвета, что и мозг сразу определение им не подберёт.       Эрик не сразу наслаждался всем этим — он смотрел и чувствовал распирающую его гордость, словно это он сам смог создать нечто столь выдающееся. Наверное, это совершенно нормально по отношению к своему кумиру?       Картина была приглашением, на которое Эрик ответил. В сопроводительной записке был адрес и ключи, которые тут же перекочевали в карман его пальто. Увольнение с работы заняло долгие две недели, по прошествии которых он поехал за сотни километров с нервно-возбуждённой Астрой на заднем сидении и своими немногочисленными вещами. Тогда он почувствовал, что начал делать всё правильно, и с этим чувством хотелось жить. С этим человеком.       Дом был за городом — небольшой, деревянный, словно охотничий, а в ограде одиноко стоял мольберт. Эрик подозревал, что их тут кучи. Но это и хорошо: кто знает, в какую минуту Чарльзу захочется его нарисовать?