Паранойя

      Следующие несколько дней Эрик избегал встреч со своим соседом по квартире: он пропадал до поздней ночи на работе (благо закончился его короткий отпуск), а после ходил в бар к Тому. Мешок с кокаином значительно полегчал за эти дни, один раз парень даже ночевал вне дома. Взять себя в руки получилось только на восьмой день «изгнания».       После работы Эрик намеренно проигнорировал звонок от своего любовника-бармена и пошёл домой. Голова всё ещё побаливала после вчерашнего загула, он с трудом отработал смену, хотелось в тепло — домой. К Чарльзу.       Художника не было. Парень успел принять душ и привести себя в порядок, после он приготовил ужин и сел на кухне, намереваясь дождаться. Мужчина вернулся в начале одиннадцатого, явно измотанный и еле держащийся на ногах. Он слегка вздрогнул, завидев на кухне Эрика, что того ощутимо так задело. Только не отторжение! Это совсем не та эмоция, которую он хотел бы видеть на лице Чарльза.       — Явился, — буркнул тот, скинув с плеч пальто.       Эрик потупился и растерянно завозился на стуле, который словно превратился в раскалённые иглы под ним. А мужчина тем временем уселся напротив, свет он так и не включил, отчего его профиль озарялся только луной и звёздами из панорамного окна. Парень невольно по новой окунулся в волшебство квартиры художника в вечернее время, причём только в присутствии хозяина эти чары включались. Он даже немного понял выражение Чарльза про настроение, которое модель задаёт окружающему пространству.       — Удивлён, что тебя не утащили обратно в банду, — хмуро сообщил мужчина, проводя ладонью по столешнице.       Словно пощёчина. Эрика прошибло, на висках заблестели пара капелек пота. Он нервно передёрнул плечами и отчаянно сжал губы в плотную линию. Надо объяснить. Надо сделать хоть что-то, чтобы Чарльз так не смотрел. Но слов в арсенале будто бы не осталось, а в горле разве что кактусы не росли — такая там пустыня раскинулась.       — Ты обо всём знал, — наконец выплюнул из себя парень. Получилось обвинительно, он не хотел так. Чарльз медленно кивнул, дождавшись поднятой головы Эрика. Тот шумно выдохнул, растворившись в перламутре глаз художника. — Знал и…       — И что?       Мужчина ждал, а Эрик не понимал, что хотел сказать. И правда: знал, и что? И не сказал? И позволял мне влюбляться дальше? И не отталкивал конченого наркомана? Что он хотел услышать, и каким щитом защититься: обиженного безответно влюблённого или нездорового подростка-наркомана, которому требуется помощь. Они просидели в тишине напротив друг друга, наверное, целую вечность, а на деле — двенадцать минут. И тогда Эрик не выдержал — он порывисто подскочил, намереваясь снова сбежать, но мужчина остановил его, цепко схватив за запястье:       — Я позволил тебе повести себя по-детски один раз, больше этого не повторится, — процедил он. — Иди в постель и не ломай комедию.       Эрик зашипел и постарался вырваться:       — Я не ребёнок!       — Ребёнок, — покачал головой Чарльз. — И проблема только в этом. Убегая, ты не решишь её.       Эрик знал одно — ему срочно стоило уйти подальше, потому что нечто внутри грозилось вырваться из него неконтролируемой агрессией или злыми слезами.       — Чего ты ждал? Что я помогу тебе бросить всю эту дурь и буду нянчиться? — Чарльз видимо тоже перестал себя контролировать и перешёл на повышенные тона.       — Я и так бросил всё благодаря тебе! — выпалил парень, безуспешно пытаясь вырвать руку.       — И вернулся ко всему тоже благодаря мне? — сощурился художник.       Эрик задохнулся и в сердцах стукнул свободной рукой по столешнице, случайно задев салатницу, которая раскололась. По руке прошлась острая боль, от которой парень даже не дрогнул — бывало и хуже. Он уже не мог остановиться — ком решил вылиться агрессией. Эрик резким движением смахнул часть посуды со стола, слегка поморщившись от звука разбивающегося стекла, а Чарльз даже ухом не повёл, рассматривая только искажённое отчаянием лицо парнишки.       — Ты ведь понимаешься меня, — шепнул он. — Наркоманы бывшими не бывают.       Парень взревел и теперь уже вырвался. Оттолкнув от себя художника, он отточенным движением заломил ему руку за спину — ту самую, которой он держал его за запястье, и припечатал к стене:       — Так какого хуя ты меня впустил тогда?       Чарльз молчал — его тело было расслаблено, только трицепс слегка подрагивал от неприятных ощущений. Почему он был спокоен даже сейчас?       — Наверное, мне не стоило… — выдохнул он. Эрик почувствовал, как теперь уже невольные слёзы потекли по его щекам. Он отшатнулся, споткнувшись взглядом о испачканные в его крови рубашку и предплечье Чарльза, и посмотрел на свою кровоточащую ладонь. Боли не было, не снаружи. Но от этого — внутри — хотелось выть. Парнишка не смог сдержать всхлипы. Вот это уж точно было по-детски: ребёнок, зарвавшийся до взрослых чувств. По трясущейся ладони он понял, что его бьёт крупной дрожью, а эти звуки: из его ли горла лились эти рыдания?       Чарльз обнял его, окутал собой и своим запахом. Испачканная ладошка оказалась зажата между их телами, и Эрик подозревал, что итог от такого близкого соседства будет жутким. Но ему было всё равно из-за душащих слёз. Он не плакал уже ёбаную вечность — со смерти родителей точно, — и вот теперь его довёл до истерики собственный идиотизм и отсутствие воли. Конченый наркоман без будущего.

***

      Утром стало немного легче. Эрик проснулся в кровати Чарльза, невольно окунувшись в некоторые мечты — просыпаться так, в постели (любимого?) человека было… Наверное, он не должен был чувствовать себя таким вымотанным? Рука саднила. Парень перекатился на живот и прикрыл глаза, так как те всё ещё щипало непрошенными слезами. Очевидно, его эмоции решили отыграться за года сдерживания. Внутри было пусто и тянуло, какого чёрта он забыл здесь? После нескольких минут самобичевания Эрик, очевидно, вырубился снова, так как в следующий раз он открыл глаза, когда ему в нос ударил запах цитрусов и корицы — Чарльз принёс ему чай.       — Вставать будешь? — спросил художник.       Эрик промычал что-то невразумительное, потерев слезящиеся глаза.       «Блять, как же я тебя ненавижу»       «Оставь меня одного, просто уйди»       Вздохнув, Чарльз опустился на край кровати, предварительно оставив чашку на прикроватной тумбе. Он просидел так полчаса, рассеянно поглаживая лодыжку Эрика сквозь одеяло, а тот беззвучно плакал, потому что, блять, всё не должно быть так нужно, это дерьмо должно прекратиться. Почему он не остановился тогда? Нахуя пришёл после встречи в галерее? Художник уже давно ушёл, а слёзы всё лились. Эрик никогда не чувствовал себя так дерьмово и никогда не был такой девчонкой. Вечером он наконец выбрался из постели художника, чтобы поесть, а глаза вроде бы просохли. Эрик не понимал, почему он вёл себя словно после болезненного расставания: то ли это из-за разрушенных иллюзий, то ли ещё из-за чего.       Чарльза дома не было. Не ощущая вкуса, парень пережевал нечто напоминающее вчерашний бутерброд — он не обращал внимания. С чашкой чая в руках Эрик заглянул в мастерскую, где споткнулся взглядами о новую картину: он лежал в постели, прикрываясь одеялом почти что до горла, но голые плечи трогательно выглядывали, а в глазах творилось такое… Парень поморщился от блестящей влаги, которую художник изобразил просто мастерски. Этот ублюдок в курсе его разбитого сердца.       Эрик перетащил кресло-мешок к картине и сел напротив с чаем. Да, всё же Чарльз ёбаный гений. Он видел обиду в поджатых губах, тоску где-то в бликах радужки, а сама мимика кричала о такой боли, что в горле застревал ком. И да, о неразделённой любви говорило всё. Не говорило: орало, вопило, заливалось хриплым воем — как всё внутри Эрика. Наверное, это была вторая картина Чарльза с ним, которая утягивала. Он просидел так несколько часов, очнулся от прихода художника. Чай уже давно остыл, а за окном сгустились сумерки.       — Ты ел? — мужчина заглянул в комнату.       Эрик медленно кивнул. Художник подошёл сзади и замер:       — В твоём возрасте всё переживается сильнее, — выдохнул он.       — Я же ребёнок, — горько усмехнувшись, шепнул парень.       — Для меня да.

***

      Чарльз взял себя в руки — он снова начал рисовать моделей, а спать на диване с Эриком перестал. Чтобы не делать ещё больнее? Парень не понимал, да и не хотел вникать. После его незапланированного срыва прошёл месяц, в течение которого он получил неплохую прибавку к зарплате за усердную работу — благодаря этому у него наконец накопилась сумма на первый семестр обучения в колледже. А ещё он много трахался с Томом, наверное, даже слишком много — иногда по два раза в день. Но тот явно был не против: то ли от природы обладал таким высоким либидо, то ли просто кайфовал от бесплатной наркоты и секса впридачу. Эрик выгрызал это из себя, выдирал. Он правда боролся, всеми силами бился с самим собой.       К лету он даже мог похвастаться некоторым равнодушием к ночующим у Чарльза моделям. Правда, мог.       — У тебя когда-нибудь были серьёзные отношения? — спросил как-то Эрик за ужином.       Мужчина отвёл взгляд в сторону и залпом допил вино:       — Один раз, мне хватило навсегда.       Парень кивнул: очевидно, ничего хорошего там не было.       — Говорят же, что вы, художники, те ещё блядуны, — хмыкнул он.       — Ну, как видишь, — хихикнул Чарльз. Он ещё несколько минут задумчиво ковырял вилкой в тарелке, а потом отодвинул от себя посуду и налил ещё вина. — Сложно поддерживать мой интерес, но когда сталкиваешься с таким человеком — разносторонним, словно торнадо… Чаще всего такого страшно удерживать рядом. Страшно, но хочется.       Эрик фыркнул. Да, на разностороннюю личность он точно не тянул. Блядство.       — И ты был безответно влюблён?       — Почему же безответно? — встрепенулся Чарльз. — Очень даже взаимно, у меня даже есть дочь от этой женщины.       — Что, блять?! — парень слишком сильно сжал в руке вилку, отчего она с противным скрежетом проехалась по фарфору. — У тебя есть ребёнок?       — Да, я бываю у них каждый день.       Эрик переваривал долго. То есть, Чарльз уходил не в офис, а к дочери. Ну, ахуеть теперь. То есть, от единственной женщины, которую он любил, у него есть дочь, и они продолжают видеться каждый божий день и…       — Почему вы расстались? — прервал поток своих мыслей Эрик.       — Она полюбила другого, — пожал плечами Чарльз.       А-ху-еть.       Ещё и она, блять, полюбила. А он сам что? Парень потупил взгляд — лучше бы не спрашивал. Он тут месяцами старается, вытесняет всю эту чушь из себя, а теперь как быть? Желудок скрутило спазмом, и пришлось выпить единственный дозволенный бокал до дна, чтобы не блевануть прямо на стол.       «Как же я всё это ненавижу»       Эрик вспомнил ту самую картину, что зацепила его тогда в галереи. На ней в красках было изображено лицо женщины, наполовину закрытое чем-то наподобие сари. Он столько часов потратил на её разглядывание — на разглядывание его бывшей, которая разбила ему сердце. Вот же ж блядство. И он был сам влюблён в эту женщину на картине, хотя больше в самого художника.

***

      Лето выдалось жарким. Даже слишком. Эрик прекратил свой перепихон с Томом, так как в такую погоду даже сексом заниматься не хотелось. В погоду ли? После новостей о способном любить Чарльзе ему стало паршиво на несколько дней. Апатия постепенно отошла на задний план, но что-то внутри изменилось: неуловимо, на кончике языка горечью осело понимание серьёзности собственных чувств, их глубины и природы. Эрик был не просто блядски влюблён в силу своей молодости — он каким-то образом умудрился дорваться до того самого, о чём многие пишут песни, о чём мечтают малолетки и чего боятся зрелые состоявшиеся личности. Он чувствовал собственную беспомощность и понимал, пора бежать. Господи боже, он уже и так проебался — не известно, как теперь он выпутается из этого чувственного дерьма, но он не был готов отдать всего себя. Ну, то есть, ему особо и некому было отдаваться, да и нечего.       Эрик запомнил про разностороннюю личность, ещё как запомнил. Чтобы тебя любили, надо хоть что-то из себя представлять, ведь так? За что вообще можно любить? Он так по-детски упрямо искал причину своих чувств — момент, с которого всё началось. Верил, что это как с давней психологической травмой — вспомнишь причину, и отпустит. Но не получалось. Ни черта, блять, не выходило. Он только глубже тонул. А когда в июле Чарльз снова начал его рисовать…       Это случилось совсем неожиданно, просто вернулось в их жизнь. Эрик не комментировал, просто сидел в мастерской вечерами, наблюдая. Кем только он ни был в исполнении художника, иногда даже становилось жутко, а иногда ему хотелось отвернуться навсегда, чтобы не видеть частички себя в каждом изображении. Как мог Чарльз так досконально его изучить, если они разговаривали не то чтобы редко, а почти никогда? Эрик снова влюблялся, причём с каждой картиной всё сильнее. Он не мог игнорировать свои чувства к живописи, Чарльз пробирался к нему в душу через этот канал. Слишком жестоко с его стороны. Эрик был беззащитен перед этим сногсшибательным талантом, перед этим человеком.       — Считаешь, я могу любить сильнее в моём возрасте? — спросил он, разглядывая свою копию, прижимающуюся к нарисованному полотну. Это было очень глубоко — его любовь к картинам Чарльза на холсте. Там Эрик был в одних джинсах, обнажённым животом он прижимался в картине, а руками слегка отталкивал себя, отчего его тело изгибалось таким причудливым образом, хотя даже ему было сложно игнорировать сексуальность позы: пахом он был прижат вплотную, а руками пытался отбиваться, но безуспешно. Ладони упирались в картину, словно ещё была возможность сбежать, а смотрел Эрик куда-то вверх, приоткрыв губы в немом крике. Ему очень хотелось заглянуть внутрь и посмотреть, что же на той картине, утягивающей его в пучину.       — Дело не в силе, — Чарльз отрицательно покачал головой, проводя пальцами по изображению. — Дело в эмоциях, ты их испытываешь глубже и их больше.       — То есть, теоретически, ты так любить уже не можешь? — Эрик порывисто повернулся.       — Могу, просто для меня это уже не будет трагедией, я просто сделаю всё необходимое.       И сделал бы, если бы любовью был ты.

***

      А потом всё кончилось. Эрик получил приглашение заселяться в общежитие в начале августа, чтобы подготовиться к учёбе и ознакомиться с порядками. Он думал недолго — просто в какой-то момент собрал все свои вещи, уволился с работы и попросил Чарльза отвезти его. Тот смотрел странно, долго, тягуче — так, что внутри немело всё.       Скажи хоть что-нибудь, вот он, я, ухожу! Хоть что-нибудь!       Эрик дышал через рот. Губы зудели. Ну же, хоть раз, поцелуй его, решись! Это ведь такая мелочь, а останется с тобой навсегда. Как трахаться сразу с тремя мы смелые, а в тот момент даже сделать крошечный шаг навстречу было выше его сил. А Чарльз кивнул после продолжительных гляделок и пошёл заводить машину. В дороге он рассказал о своей дочери, правда Эрик даже не запомнил её имени. Ему было слишком непривычно слушать обычно немногословного художника. На одной из заправок парень смог засунуть в бардачок деньги, которые был должен за этот год. На парковке было слишком людно, Чарльз пожелал удачи и махнул рукой на прощанье, а Эрик замер. И всё?       — Спасибо тебе…       — Да, я знаю, — мужчина кивнул и слишком тепло улыбнулся — он никогда так не улыбался. — Я горжусь тобой.       Как сыном?       Эрик фыркнул. Давай, хотя бы раз, ну!       Парень глубоко вдохнул и шагнул вперёд. Он облизал пересохшие губы и чуть было не потерял равновесие — в итоге получилось плюхнуться Чарльзу в руки. Тот фыркнул и прижал подростка к себе. Они простояли так минут десять точно. Эрик успел надышаться его запахом на несколько часов вперёд, а ощущение обнимающих его сильных рук запереть где-то внутри на замок, чтобы доставать только в самые заветные моменты. На короткую секунду, прежде чем отпрянуть, парень повернул голову и ткнулся губами в нежную кожу на шее. Он дал себе две секунды и успел почувствовать один удар пульса.       Как же я тебя люблю.       — Пока, — шепнул Эрик в шею мужчине и в последний раз потёрся носом о кожу.       Чарльз напрягся на мгновение, а потом отступил, взъерошив напоследок ему шевелюру:       — Учись, салага. Может, ещё свидимся.       Сглотнув, Эрик кивнул и пошёл в сторону общежитий, больше не оборачиваясь.