outlines of flowers

      Они никогда об этом не говорили. Просто знали и все. Чувствовали притяжение, можно сказать, с самого детства. А сейчас что? Вместе слишком часто уже не побудешь — подозрительно. Слишком долго держишь за руку — подозрительно, слишком долго сжимаешь в объятьях — подозрительно, лезешь с поцелуем в щеку — еще больше подозрительно, многие смотрят, как на ненормальных. Точнее, как на ненормального, потому что таким занимается только Донхек, у него не всегда есть тормоза.       У Марка есть. Всегда отпихивает, бьет по плечам, спине, не сильно, но вполне ощутимо. Переводит в шутливую форму. Смотрит, как на развеселившегося ребенка, кривит губы в натянутой улыбке, в общем, делает все, лишь бы им не прилетело от других. Лишь бы не заметили, хотя фанаты давно уже трубят по интернету только об этом. Только, когда отталкивает и отцепляет от себя Донхека, в сердце что-то трещит. В слепой зоне камер посылает виноватые взгляды, мол, ты же понимаешь, нельзя. Хэчан еле заметно кивает, мазнув по парню рядом взглядом, смотрит обратно в камеру. Проводит пальцами по тыльной поверхности кисти, ведет вниз нежно, едва касаясь, сталкивается с другими пальцами. И тут же отдергивает их, когда микрофон в интервью переходит неожиданно к нему.       Марк слишком долго смотрит на него во время фотосессий. И Донхёк это знает. И он также знает, что хену срывает крышу, когда тот видит прикушенную нижнюю губу. Хэчан позирует с энтузиазмом, порой вычурно, фотограф не останавливает, так что все в порядке, Ли продолжает дальше. В то же время мельком ищет по студии слегка возбужденными глазами другие, он уверен, точно такие же. И находит. Минхен стоит где-то в углу в напряженной позе, чуть нахмуренный, кисти держит в карманах брюк. Кадык ходит туда-сюда то и дело. Смотрит исподлобья, а в зрачках пляшут черти. Младший ухмыляется, облизывая губы, и продолжает, как ни в чем не бывало, хотя понимает, что может и сам не сдержаться.       А Марк смотрит, да. Смотрит тяжело, долго и безотрывно, ловя каждое мелкое движение, каждое моргание, каждый вздох. И хочет уйти из студии, остатки разума орут об этом в открытую, врубают красные сирены, что долбят по мозгам.       Нельзя. Это. Трогать. Прямо здесь.       Но так хочется, что в груди все сжимается. — Марк, случилось что? — окликает его рядом попивающий кофе из автомата Джонни. — Нет, — на большее язык не повернется.       Он выбрасывает это слово сдавленно, быстро пробегаясь языком по почему-то сухим губам, в очередной раз сглатывает, замечая на себе взгляд того, кого он готов разложить прямо на этом полу и прямо сейчас.       «Чертенок», — усмехается своим мыслям Минхен, но вообще ему не до смеха. Пальцы сжимаются в кулаки. И он даже думать не хочет, что сделает с ним, когда вернутся в общежитие.       Хэчан заканчивает свою часть, на замену ему выходит в свет Джонни, начинается новая съемка. Донхек вздыхает тяжело, все-таки это было довольно утомительным, как и постоянный контроль своего возбуждения. Ему до безобразия нравится, когда он ловит на себе восхищение своего хена. Тот будто глазами раздевал его, это не могло не нравиться. Паренек подходит к нему, встает рядом. Вокруг фотографа мельтешил стафф, но Джонни был последним, кого надо было отснять, поэтому люди понемногу рассасывались. В углу были они вдвоем, Марк не смотрел на него, смотрел куда-то сквозь противоположную стену. Хек провел ладонью по чуть серебристым волосам, слегка встряхивая, украдкой наблюдает за старшим. — Хен, как я выгляжу?       Нельзя смотреть, но Ли-старший вперед мозга уже скашивает бедные глаза, повидавшие столько соблазнения за час, сколько никогда до этого не видали, оглядывает сверху вниз. Голод. Нельзя. Только в общежитии, только в комнате Марка или Донхека. Или в ванной комнате. Только там можно трогать то, что принадлежит ему. Но никак не здесь. Правда зверь внутри стонет и скребётся в клетке из ребер, прося хоть немного еды и воды, если не ключи. Хотя бы воды.       Минхен ничего не отвечает, а только осматривается по сторонам, словно оценивая обстановку, боком подходит к ничего не понимающему донсену. Когда блондин убеждается, что никого нет рядом, и что темное место за шкафом — самый удобный вариант, то осторожно подталкивает туда, держа за плечи, не сопротивляющегося Хэчана. Тот не сводит темных глаз со своего парня. Этот экстрим будоражил, подкармливал безбашенность внутри.       Когда Марк прижимает его к стене, то парни сталкиваются носами. Глаза в глаза. Хэчан пошло и совсем слегка улыбается приоткрытыми губами, вновь облизывая их, чуть подкрашенные тинтом. Старший прижимается ближе, ставя колено между ног парня, берет одну его руку, и прикладывает ладонью к своему паху, жарко шепчет: — Как ты можешь изводить меня?       Донхек прикрывает глаза и, чуть ли не урча, как довольный кот, сжимает вставшую плоть под тканью одежды. Дыхание напротив срывается. — Я хочу тебя, Марк, — шепчет ему в губы Ли, внимательно наблюдая за реакцией.       Ему нравится эта игра. Хотя понимает, что на следующее утро не сможет нормально ходить. Хорошо, что нет мероприятий.       Минхен чуть ли не рычит. Он на грани того, чтобы дать ключи от клетки. Тормоза отказали на этапе мысли о том, что за шкафом темно. С воплем внутри того самого ошалевшего зверя он оттягивает чужой воротник пиджака, а Хэчан довольно улыбается, отклоняя голову в бок. Марк припадает к смуглой шее сначала носом, вдыхая еле заметный аромат туалетной воды. Что-то не слишком сладкое, но очень запоминающееся и так подходящее этому чертенку. А запах самого Донхека, который Марк выучил как пять своих пальцев, затуманивает рассудок. — Невероятный и наглый, — обдает он кожу горячим дыханием, заставляя тело в руках вздрогнуть.       Он знает, что шея — самое чувствительное место. И знает, что сполна может наказать за все парня, если прямо сейчас начнет ее дотрагиваться чем угодно. Но, кажется, Хэчану совершенно все равно, он полностью отдался сейчас тому, кого любит. Он доверяет ему самого себя каждую секунду. Каждую ночь, когда выгибается под крепкими и уже умелыми руками. Доверяет, когда собственное имя тихо срывается с желанных губ каждый толчок. Ему нравится, когда Марк зовет его по имени, настоящему имени.       Старший проводит носом по чувствительной коже за ухом, а Хёк рвано выдыхает и тут же втягивает носом воздух, которого непростительно мало сейчас. Марк сжимает талию пальцами, притягивая ближе. Он прикасается губами к месту бьющейся артерии и чувствует крупную дрожь и сбитое к чертям дыхание. Хэчан закрывает глаза и открывает рот, тихий стон слетает с губ. Его не должно быть, но он просто не в состоянии контролировать себя. Блондин проводит руками вдоль талии вниз, кладет на обтянутые узкими брюками ягодицы, сжимает. Языком оставляет влажную дорожку вдоль грудино-ключично-сосцевидной мышцы, напряженным валиком выделяющейся на шее. Донхек цепляется за его спину ладонями, короткими ногтями царапая ткань такого же, как и у него, пиджака, затылком облокачиваясь о стену. — Боже…       Чей именно стон, никто не может понять. Просто Марк любит его целовать. Пускай днем нельзя, зато ночью — он весь в его власти. А сейчас они просто не выдержали сексуального напряжения и нарушили правило и установку. Пускай все так. Пускай их застукают. Прямо сейчас старшему Ли абсолютно неважно, что с ними будет, пока в руках он держит это любимое каждой клеткой тела существо. Он втягивает губами теплую кожу, чувствует, как чужая рука на его возбуждении сжимается еще больше. С поцелуями он переходит на другую часть шеи, чувствуя гортанный стон и движение кадыка под губами. Пальцы сжимаются еще крепче. Донсен дрожит, шумно дышит, прижимает к себе парня настолько близко, насколько может, ему хочется полностью раствориться в нем. — Хёк-и, — тихо стонет ему на ухо Марк, прикусывая мочку, — Я люблю тебя.       Хэчан улыбается и в следующие секунды с наслаждением крупно вздрагивает несколько раз, до боли сжимая кожу под пиджаком и рубашкой на спине хена. Марк через эту приятную боль зажимает тому рот ладонью. Через полминуты он убирает ее и усмехается, наблюдая за Донхеком, пытающимся отдышаться. — Кончил без рук от того, что я шею тебе целовал?       Хэчан дуется наиграно, все еще мучаясь одышкой и оглядываясь за спину Марку, затем утыкаясь лбом в его левое плечо. — Да ну тебя. — А нечего так смотреть на меня, ты же знаешь, мое терпение — не вечное. — «Мое терпение — не вечное», — передразнивает его тихо Донхек, смотря на область ширинки своих черных брюк, где чувствовалась влага, — Ты посмотри на это, ну и как я пойду куда-то сейчас, а?       Марк быстро чмокает его в нос. — Ничего не знаю, не мои проблемы, это не я и хата не моя. — Дурак.