outlines of flowers

— Закрой окно.       Курящий продолжает делать вид, что ничего и никого вокруг не существует, даже времени. Сигарета в длинных и узловатых пальцах еще не истлела полностью, как и терпение. — Я серьезно, хватит.       Чужие просьбы влетают и вылетают из болевшей в правом темени головы. Хотя просьбами это сложно было назвать, судя по приказному тону Чэнле. Тот сидит в небольшом удобном кресле цвета темно-зеленого яблока — выбирал в мебельном год назад Джисон — в противоположном от окна углу комнаты и что-то читает. Точнее читал, пока вновь не учуял ненавистный запах сигарет.       Стены вокруг бессчетное количество раз отражали эхом всю ругань, приправленную специями в виде претензий и наездов, но о табаке чаще всего. А Пак искусно продолжает игнорировать, потому что Чэнле не имел право отбирать последнее, что могло доставить хоть какое-то спокойствие в этих односторонних, как ему кажется, отношениях. В такие моменты ему начинает казаться, что лучше от Чжона откажется, чем от сигаретной пачки с зажигалкой внутри.       Конечно, жизнь казалась лучше без этого хамоватого и язвительного Чэнле, только не хотелось и не получалось бросить. Бросаешь курить, и везде начинает всплывать всякая реклама и навязывание. То в фильме дымящего главного героя покажут, то на улице рядом выдыхают яд беспрестанно. Джисон, как тот самый вроде как завязавший наркоман, затягивался этим чужим дыханием, лишь бы не сдохнуть. Продержался, честно, два месяца, а потом плюнул, и «Seven stars» снова в кармане кожаной куртки. Привычно дарит умиротворение.       Так же в точности было и с этим Чжоном Чэнле. — Джисон.       Китаец оказывается с задумчивым парнем рядом слишком неожиданно, от чего последний выпускает горевшую палочку из дрожащей ладони. — Что? — запоздало хрипит младший, все же туша выскользнувшую недокуренную сигарету в пепельнице. — Я попросил закрыть окно и еще несколько раз — не курить при мне, мать твою, — Леле будто выплевывает последнее, хмурясь сильнее обычного.       Проблема в том, что Чэнле очень быстро терял то самое терпение, которого у Джисона, например, было в избытке, к сожалению или к счастью. Взрыв оказывался достаточно сильным для того, чтобы почти разорвать и без того держащиеся на честном слове отношения четыре раза за полгода или кого-нибудь убить. Всегда Джисону было непонятно, зачем тот с горем пополам все же согласился быть вместе, из жалости или причина в чем-то ещё? В любом случае, теплоты в этих долгожданных отношениях Пак получил с мизинец, а секса и того, можно сказать, не было вовсе, чаще всего до романтики просто не успевали дойти — та прерывалась вечной язвительностью старшего, который считал по всей видимости Джисона за щенка. Он всегда разговаривал с каким-то пренебрежением, считая, что имеет власть, а та, как известно, опьяняла. Но всё же… — Я потушил уже, — чуть откашлявшись, произносит Пак, не смея взглянуть на молодого человека.       Он пялится в открытое окно на вечернее летнее небо, будто там есть какие-то объяснения напряжению, ставшему частым гостем в этой квартире, в их отношениях в частности. Окно закрывать не спешит под хмурость темных глаз. — Окно, Джисон.       Пак продолжает показывать чудеса выдержки, сжимая широкими ладонями белый подоконник. Именно сейчас хочется что-то изменить, а не слепо выполнять приказы Леле.       Чжон нервничает, это заметно по обкусанным суховатым губам. В очередной раз за последние дни цокая, он неаккуратно двигает Джисона чуть в сторону плечом, закрывая окно самостоятельно. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — Чжон говорит четко и со знанием дела, ведь именно он всегда любит покомандовать что в жизни, что в постели, последнее само по себе вообще случалось редко. И все это никак не влияет на Пака, вбивающего того в кровать с чувством после выслушанного приказного тона, — Да что с тобой?       Парень сводит брови к переносице ещё сильнее, а донсэн молчит, только лишь вздыхает тяжко, слишком сильно хочется потянуться к пачке за второй сигаретой. — Меня бесит молчание, ты прекрасно… — Почему у нас все так?       Они говорят фразы одновременно, от чего Чжон резко замолкает, пытаясь переварить вопрос.       Что у них не так? Накопленные претензии, невыплеснутая толком страсть из-за изворотливого Чэнле, по каким-то порой идиотским причинам динамившего Джисона с близостью, и сам по себе неспокойный характер китайца. В совокупности это предсказуемо начало давать свои специфичные и горькие на вкус плоды в виде недовольства. Они просто люди разные, к сожалению, это чувствуется слишком отчетливо, особенно после того, как розовые очки младшего касательно брюнета треснули стеклами внутрь.       Но Чэнле не хотел об этом всем думать до последнего, не хотелось в глаза правде смотреть. Не хотелось признавать, что вел себя ужасно, Джисон такого не заслужил. — Мне кажется, мы как будто не вместе. Мои слова и желания для тебя вообще что-то значат? Или всегда все должно быть по-твоему? — Джисон усмехается и, наконец, смотрит на растерянного в кой-то веки Чжона, — Тебе все равно?       Джисон помнит, как бегал за этой неприступной крепостью. Он чувствовал себя несчастным идиотом, получая по морде грубыми отказами. Затягивался сигаретой, набирался терпения и пробовал заново. На пятый месяц Чэнле решил перестать мучить парня. А Джи не уверен совсем, что стало легче и лучше.       Чэнле помнит, как очень не хотел заводить отношения с кем-либо, считая себя фигурой незрелой и неспособной дать другому человеку счастья. К таким скоропостижным и неутешительным выводам он пришел исходя из прошлого опыта. Он чувствовал себя паршиво, когда посылал бедного паренька куда подальше. Потому что сердце умоляло впустить Джисона. В конце концов под напором слепого восхищения и чистой кристальной любви Леле сдал позиции своему тщеславию в первую очередь, уже жалея об этом заранее.       Потому что Чэнле знает, как с ним тяжело. Потому что знает, как тяжело найти его настоящего. — Не все равно, — глухо отзывается старший, потупив взгляд.       И это было правдой. Он не привык говорить о своих настоящих ощущениях, предпочитая только получать. На самом деле, внутри именно он восхищается. Восхищается преданностью и грёбаным терпением Джисона, которое так и хотелось истратить, испытать на прочность. Имея, не ценим. Чэнле как потерявшийся мальчик в торговом центре, ищущий отчаянно родителей. Он ищет того, с кем мог бы измениться, а когда находит, то боится ошибиться, именно поэтому настоящего себя не показывает, скрываясь за уродливыми масками.       Джисон все же удивлен ответом, но виду старался не подавать. — Если тебе не все равно, то на этот раз я хочу, чтобы все было по-моему, — решительность заставляет выпустить поводья из рук плохого извозчика.       Джисон вплотную подходит, вдыхая аромат дешёвого шампуня на чужих волосах. — И что же ты хочешь? — Чжон не понимает, что с ним творится — глаза резко защипало. — Чтобы ты заткнулся и разрешил, наконец, дышать тобой круглосуточно, а не по случаю. Чтобы ты, наконец, доверился мне, я прошу не так много. Просто не отталкивай.       Он целует Чэнле, вкладывая всю свою нежность в прикосновение. Несколько скупых капель выкатываются из глазниц, ресницы слипаются от влаги, но Чжону все равно. Обхватывая гладковыбритое лицо дрожащими ладонями, он хочет, наконец, освободиться. Быть самим собой в чужих, но таких нужных, всё-таки, руках.       Они стонут в унисон, отдаваясь вязкому времени, двигаясь навстречу своим страхам и будущему. Чэнле кричит, требует быстрее и глубже, сходя с ума от силы, которую когда-то боялся признать. До боли царапая напряжённую спину, он хочет верить в лучшее, хочет верить Джисону. Последний шепчет, что не отпустит, что Чэнле лучше любых сигарет, и готов затягиваться его стонами и собственным именем на пухлых губах бесконечно.       Все же лучше он бросит курить, чем этого чертового Чжона Чэнле. Потому что впервые спокойствие и удовольствие Пак ловит не из фильтра, а из любимых губ.