outlines of flowers

      Зеркало отображает тебя, показывая все изъяны и изюминки внешности, целостность самого себя. Вот он я. Это именно я. Но он ли это, точно? Быть может, кто-то другой?       Теперь хочется забиться в угол, потому что знаешь, что из зазеркалья смотрит тот, к кому невозможно сейчас прикоснуться.       Там определенно кто-то другой.       Донхёка боль отрезвляет, стимулирует к действию. Он уже все решил. И дело не в том, что для действия Хёка нужно истыкать ножами, нет.       Дело в том, кто отражается в зеркале.       Донхёк вертит в пальцах из сухой и обветренной кожи телефон, где на экране любимый контакт светится дурацкой милой детской фоткой. Нажать на вызов ничего не стоит, и Хёк знает, что трубку возьмут со стопроцентной вероятностью. Возьмут, потому что это негласное правило, оно будет работать при любых исходах. Возьмут, потому что он нужен даже после того, о чем они договорились.       Слушая гудки, Хёк осмеливается взглянуть в зеркало вновь, чтобы удостовериться, кто именно там отображается, будто бы что-то поменялось. А на том конце уже принимают звонок. — Алло?       Донхёк хочет сказать, что ему плохо до одури. Донхёк не хочет больше смотреть в зеркало, чтобы только там находить того, кто некогда стал являться большей частью жизни. Неотъемлемой частью организма. Сейчас у него точно легкие забрали, но обещали вернуть. Только вот обещание это ничем не подкреплено было. Донхёк знает, что тому человеку плохо точно так же. — Алло? Донхёк? Ты в порядке?       Обеспокоенный тон с механическим оттенком доходит до ушей, а Донхёк не отводит взгляд от опухших красных глаз напротив. — Я здесь. — Что-то случилось?       Уставший вздох, потому что все еще работа и учеба не отпускали даже ночью, для него это были важные составляющие в жизни на данный момент. Важнее, чем отношения. На фоне клацанье клавиатуры и дождь за окном. Донхёк проводит по зеркалу ладонью, пытаясь стереть серое отражение. — Кто я?       Клавиатура умолкла. Молния вспыхивает. — Ли Донхёк.       Хёк смотрит в зеркало и не видит признаков того имени. Он когда-то знал его и ассоциировал с собой, но все меняется. — Ты считаешь иначе?       На том конце провода будто бы хмурятся, и клавиатура все еще не подает признаков жизни. — Да, — Донхёк кивает сам себе, отворачиваясь от зеркальной поверхности в сторону окна, — Ли Донхёк, можно сказать, умер год назад, ты это знаешь.       Донхёк думает, что заставил собеседника стиснуть зубы от боли вскрытой старой раны. Донхёк любил ковыряться в ней ножиком, вспоминая былое. — Донхёк, я… — Ничего не говори. Знаешь, кого я вижу в зеркале прямо сейчас?       Ему не отвечают, но он знает, что все слышат и ждут продолжения. — Тебя, Марк. Я вижу тебя в своих же глазах, ты так любил в них смотреть подолгу, без отрыва. Я вижу тебя в губах, ведь ты так любил целовать меня. Знаешь, я…       Донхёк запинается. Совершенно не к месту вспоминает, что в Канаде сейчас около трех часов ночи, ведь разница между часовыми поясами огромная. И километров столько же. — Я по тебе скучаю, Марк, — заканчивает он изливать душу простым и человеческим, теребя пальцами левой руки шнурки толстовки.       Марк все еще молчит, слышно лишь едва различимое дыхание, а затем какой-то непонятный шум. Щелчок зажигалки и выдох сигаретного дыма. Марк начал курить прямо перед своим отъездом год назад. Скорее всего, нервы перестали выдерживать. — Скажи что-нибудь, — шепчет неуверенно Донхёк. — Прости меня, я думал, что так будет лучше, — хрипит Марк, вновь выдыхая, — Ты знаешь, я тоже по тебе скучаю. — Ты ни в чем не виноват, абсолютно ни в чем. Это просто случилось, так должно было случиться рано или поздно. — Я думал, что… Отношения на расстоянии — не для меня, Хёк-и. На тот момент нельзя было по-другому.       Донхёк начинает беспокойное и хаотичное движение по комнате. — А если бы было возможно, то не стал бы так делать?       Он бросил его, но от общения не смог отказаться. Донхёк отчетливо помнит, как в их последнюю встречу Марк поцеловал с горьким привкусом коньячных конфет и, кусая губы, предложил остаться друзьями, объясняя, что переезжает обратно на родину, только уже навсегда, не хотел говорить раньше, чтобы не растягивать боль расставания. И как-то не стояло вопроса о том, кто кого и куда за собой тянет, так как это было невозможно. Донхёк почему-то слишком легкомысленно согласился отпустить, хоть и плача. Возможно, не до конца понимал всю серьезность ситуации в силу возраста. И получилось остаться ими в кавычках. Кавычки эти жирные и красного цвета, потому что невозможно забыть все те нежные слова, сказанные друг другу, невозможно забыть сорванное дыхание и мурашки по коже, пока чужие руки ласкают то, о чем не принято говорить вслух.       Они часто списывались и созванивались, иногда даже было ощущение, что ничего не изменилось, и что вот-вот, и Марк постучится в дверь. Но такой период быстро закончился, сменяясь тяжелым пониманием — Марк больше не придет. Он больше не говорил о любви, а на оные слова от Хёка красноречиво отмалчивался, старательно избегая темы об их отношениях, оставшихся под замком в прошлом. Точнее, он пытался оставить их под замком именно там, но никак не получалось, не угасшие чувства и вина давили сильнее.       У них был выбор. Донхёк просто-напросто отказался забывать высеченную ножом в сердце любовь. Первые дни после отлета парня он думал, что все в порядке, но это лишь естественное обезболивающее от шока. А потом вся боль и реальность нахлынули так, что несколько дней парень провалялся в бессознательном состоянии, отказываясь от еды и не беря трубку. Приведением он прожил год, живя от университета до дома и в обратном порядке. Звонить Марку он не стал реже, но было слишком тяжело перебороть слезным ком в горле, пока слышишь рассказы о той, другой, новой жизни Марка, где нет тебя. Пускай Марк и с неохотой рассказывал о своей учебе и работе, прекрасно всё понимая.       Донхёк хотел бы все исправить, хотел бы быть в ней, как раньше. Ведь им было так прекрасно вместе. Хотел ли того Марк? — Если бы я не был идиотом тогда, ставящим цели на первое место, то никогда бы просто так не бросил тебя.       Донхёк улыбается сквозь стреляющее чувство пустоты, которая так и хочет вернуть утраченную часть. — У меня совсем не получилось забыть нас, Марк. — Я все еще люблю тебя.       И сказано одновременно, от чего неловкий смех в трубку. Марк тушит докуренную сигарету, улыбаясь, кажется, впервые за долгое время искренне. — Мы какие-то плохие друзья, Марк-я, — ладонью Донхёк прикрыл уставшие глаза, все еще с улыбкой на губах слушая дождь и любимый смех в трубке. — Потому что мы не друзья. Я думаю о тебе каждый день. И сожалею столько же, и еще сильнее, когда слышу твой грустный голос по телефону, прямо как сейчас.       У Донхёка забрали легкие, но взамен оставили сердце. — Ты знаешь, я бы хотел вернуться к тебе в Сеул, но сейчас это невозможно. — Я знаю. Ты много работал над тем, чтобы попасть в тот крутой университет. Пришлось многим пожертвовать. — Включая тебя, — с сожалением еле слышно добавил потухший Марк, — мне стыдно за это. — Перестань. Ты имеешь право на исполнение мечты. — Моя мечта — это не только университет и жизнь в Канаде, ты прекрасно знаешь, о чем я. — Тогда ты готов к ее исполнению? — Ха? — удивленно воскликнул Марк. — Я тебе не говорил, но… тут за год я кое-что сделал. В общем, будь готов встретить меня в аэропорту «Ванкувер» в воскресенье утром, время скажу позже. — Это то, о чем я думаю? — неуверенно уточняет шокированный Марк.       Донхёк улыбается в предвкушении, оглядывая все собранные вещи и лежащий сверху билет на самолет, а документы из университета не так давно уже были переведены в местный в том же городе, где жил Марк. — Именно.