outlines of flowers

      «Не надо так откровенно пялиться, чувак», — смущенно щебечет Донхёку на ухо изрядно захмелевший Шотаро.       Но Ли уже не остановить. Пару коктейлей с синей дрянью, и он уже готов подойти и первым начать разговор. На самом деле, Донхёк довольно застенчив, хоть и любит пошуметь. А еще устойчив к алкоголю, но тут не без божьей помощи можно оставаться в трезвом уме. Особенно, когда на тебя смотрят оценивающе и снисходительно хмыкают.       Совершенно ничего не предвещало, так сказать. Донхек и не думал, что его занесет куда-то в беспросветную пропасть. Но определенно что-то не так, когда он боится оборачиваться, пялясь на чертову фотку, в которую его мордочкой тыкнул Шотаро. Хёку казалось, что этот Накамото Юта прямо за спиной и обязательно прошепчет с оттенком самодовольства «попался».       Ли попался в эти сети так беспечно, так просто и безнадёжно, наивно полагая, что выпутаться точно сможет в любой момент. Только вот с каждым движением становилось всё хуже, он увязал в веревках, стягивающих кожу так сильно, что точно останутся шрамы. Воспоминания о чарующем и своенравном японце точно останутся с Донхёком до конца дней.       Он приехал к другу в Японию на неделю с небольшим. С Шотаро они знакомы еще с тех пор, как тот приезжал в Сеул на учебу по обмену, кажется, три года назад. С тех пор связь поддерживали, и улыбчивый иностранец, лицо которого напоминало мордашку выдры, всё время приглашал посетить уже свою страну. Он уверял, что устроит такую экскурсию, что Донхёк захочет остаться в Японии навсегда.       Только Таро не знал, что для того, чтобы Донхек этого захотел, нужно было всего лишь показать чёртову фотку Юты, своего наставника по танцам, в черной прозрачной рубашке на голое тело и узких джинсах. С милым корги на руках.       Юта — это кладезь тайн и противоречий. И Донхёк вляпался в этого парня надолго и прочно и, уже смирившись, перестал сопротивляться. Юта для него — главная достопримечательность, которую, несомненно, хотелось увидеть вживую. Он тут же присел Шотаро на уши, заливая что-то про танцы, хип-хоп и желание посмотреть выступления каких-нибудь местных групп да и вообще хоть что-то. Донхёку было совсем немного стыдно за искусственный интерес, но как только они с улыбающимся в тридцать два Таро оказались на вечеринке, то забывает обо всем напрочь.       Потому что этот чертов дьявол в той самой черной рубашке оказывается среди изрядно выпивших, но все же танцующих шикарно людей. Донхёк помнит, как вчера, эти резкие и отточенные движения под рваный странный ритм, удары которого заставляли сердце биться в унисон. Он замер и все наглядеться не мог. Шотаро, окунувшегося в атмосферу веселья и непрекращающегося движения, унесло к барной стойке, где бутылка текилы так и ждала, чтобы ее опустошили. Хёк не без сожаления переключает внимание и немного волнуется за друга, разворачиваясь в сторону бара и выискивая глазами знакомые черты лица, как вдруг ухо обжигает горячее дыхание: — Suteki da yo.       Сильные ладони легли прямо на обтянутые узкими черными джинсами бедра дрожащего от переизбытка чувств Донхёка. Он совсем слегка ведет головой в сторону, к чужому лицу, которое так хотелось исцеловать вдоль и поперек. Хёку немного неловко — он ни черта не понял, да и не ожидал такой прыти от этого Юты. Если честно, то Ли вообще мало на что рассчитывал, следуя хвостиком за Шотаро в такое место. Увидеть бы этого Накамото Юту вживую и можно умирать.       Донхёк, как пьяная школьница на выпускном, смущается и весь как-то вытягивается по струнке, чуть сведя колени, пока горячие руки по джинсам следуют вверх, сжимая ягодицы.       Юта смотрит исподлобья, проникновенно и совсем не стесняется собственной похоти, ухмыляясь, но совсем не так, что хочется врезать. Нет. Донхёк медленно сходит с ума, неосознанно подаваясь губами вперед, будто сдаваясь добровольно под гипнозом. Поцелуя не выходит, так как парнишка просто не в состоянии удерживать вертикальное положение из-за предательской слабости мышц, поэтому заваливается прямо на Накамото, тыкаясь носом куда-то во влажную от пота шею слева. — Shinchou ni, akachan…

***

      Эту ночь он совершенно точно никогда не забудет. Он вечность будет вспоминать мокрые поцелуи с языком, да такие, что не оторваться, проникая все глубже и терзая губы несдержанно. Этот низкий шепот на японском усиливал и без того острые ощущения жажды и голода, заставляя хвататься за крепкие плечи и впиваться короткими ногтями под кожу. — Kimi ga hoshii…       Ли почти не понимает японский, но обрывки фраз и слов в перерыве между жаркими поцелуями заставляют сгорать от стыда и возбуждения одновременно. Особенная эта фраза, прозвучавшая куда-то в область солнечного сплетения сдавленным полустоном. Юта хотел его целиком и полностью, даже говорить вслух об этом было необязательно, но рот его будто не затыкался. Он, вероятно, много чего хотел бы сделать с этим милым юношей — и трахнуть до звездочек в глазах в душе навесу, и заткнуть рот кляпом, связать руки и заставить кончить без прямой стимуляции, и отшлепать до багровых разводов на нежной коже. Фантазии японца не было границ.       Но сегодня он лишь медленно стянул одежду с подрагивающего в предвкушении милого и чертовски сексуального иностранца и целовал стройные ноги, проходясь языком по худым коленям до внутренней стороны бедра, заставляя почти что терять сознание. Даже не добравшись до члена, Накамото завороженно наблюдал, как белёсое семя выплескивается на напряженный живот потерявшегося в ощущениях и бьющегося в истоме Донхёка. — Ana ta ha do no you ni binkan desu, — прошептал Юта, нежно дотрагиваясь до влажных раскрасневшихся губ пальцами.       Донхёк зовет его, не открывая глаза, потому что сил на что-либо совсем не было. Он лепечет на корейском что-то о том, как хочет быть для этого дьявола во плоти всем, как хочет, чтобы Накамото взял его прямо сейчас и без лишних разговоров. Юта до смешного половину точно так же не понимает, но вся эта сбивчивая болтовня успокаивает и сдерживает пламя в грудной клетке. Блаженно улыбаясь, он выудил из прикроватной тумбочки смазку — даже в задрипанных лав-отелях таким снабжали каждую комнату, что было отлично. Донхёк быстро отпихнул руку, шепча на корявом японском, что готов. Любимые «игрушки» могли бы это подтвердить, одна из них валялась в его дорожной сумке. — Kisu shite… — прошептал на грани слышимости Донхёк, соскребая остатки знания чужого языка с извилин.       Юта только хмыкнул и подарил еще один поцелуй, пока надевал презерватив. Все мысли резко покинули бедную голову Ли, когда в него вошли одним плавным движением сразу наполовину, от чего пальцы на ногах поджались до судорог, а голос уже через минуту сел от криков и просьб двигаться сильнее, чтобы он вообще забыл, как его зовут.       Но Донхёк точно никогда не забудет как Юта закрыл глаза и на последних толчках укусил смуглую кожу над тонкой ключицей.       И Донхёку было до слез обидно ощущать холодную постель утром.

***

      Таро еще два дня поводил друга по любимым местам и кафе. У Ли почти получилась искренняя улыбка и даже выдавить из себя вполне правдоподобный и заразительный смех. Шотаро не виноват, что все так вышло. А признаться в произошедшем и что облажался по полной было до ужаса стыдно и опять же неловко, как и узнать контакты Юты — это он вообще посчитал тупостью несусветной. Его же кинули? А чего он, собственно, ждал?       Из Японии Хёк решил улететь раньше, чем планировал, под искреннее недоумение Шотаро. Тот так и не добился от него, куда Ли пропал посреди вечера в тот самый день, но увидев разбитый и слишком хмурый для обычного Донхёка взгляд на следующий день, понял, что дело пахнет керосином. А потом и вовсе почему-то резко перестал выспрашивать что случилось. Донхёк ни на что не обращал внимания, ему просто хотелось скорее домой и сбросить с себя вуаль несбывшихся призрачных и наивных надежд.       В аэропорту Токио Донхёк неуверенно теребит лямку сумки с вещами, зависая напротив табло с рейсами в одиночестве — Шотаро отбежал за напитками к автомату. Самолет через полчаса. Кореец зачем-то все время ожидания сверлит с тоской пиксельное «Сеул» в трех строчках из пятнадцати, забывая о потерявшемся где-то друге, как вдруг ухо обжигает горячее дыхание на родном языке: — Привет.       Парень вздрагивает всем телом, тут же поворачивая голову на источник звука. Юта с нежной улыбкой и чувством вины в глазах чмокает того в кончик носа. — Ты так быстро решил уехать… Вырвался, как только смог и сразу сюда, — с сильным акцентом и некоторыми ошибками говорит он на корейском. — Это всё Шотаро, — улыбается во все тридцать два японец. — Прости меня. Я не должен был бросать тебя одного, родители срочно…       Старший не договаривает, потому что к губам прижимаются два пальца. — Не нужно. Я уже и не надеялся, что после той ночи буду значить для тебя хоть что-то, — слегка улыбается Хёк, поглаживая левую скулу парня.       Он пораженно выдыхает, когда в следующий момент его вновь коротко целуют, только в щеку, да еще и посреди толпы, но похоже Юту это никак не беспокоит. Хоть японец и не всё понял, но суть уловил. Донхёк надеялся стать кем-то большим для него, чем воспоминанием на одну ночь. — Донхёк-а… Останься? Пожалуйста.       Это звучит с такой отчаянной надеждой, что отказаться Хёк совершенно точно не в силах.