outlines of flowers

      «Нет ничего хуже, чем любить так, как я».       Именно так думает Донхек, когда заносит анонимную валентинку над отверстием потрёпанного, видавшего несколько поколений учеников, ящичка. После уроков тут почти нет людей, что было на руку. А валентинка эта немного несуразная, но Хёк честно старался вырезать ее как можно ровнее из красного картона, пылившегося со времён начальной школы где-то в недрах вечно неубранной комнаты. Дрожащими пальцами и с высунутым кончиком языка он попадал ножницами по истерзанным пальцам, даже не морщась. На картонке где-то сверху до сих пор остался небольшой красный развод.       Пусть Марк и не поймет, когда увидит эту валентинку в числе многих прочих, чья она, и что любовь к нему пропитана настоящей кровью. Донхека это уже давно не пугает. Пока он заклеивал очередные порезы в ванной, то лил антисептика больше, чем надо, лишь бы жжение выключило сознание, потому что больше ничего не торкает. Но получил только ворчание матери относительно расточительности.       А Донхек считает, что он и правда расточителен. Только на чувства. Душа нараспашку, он руки широко расставляет и словно говорит: «вот он я, я люблю весь мир». Любить получается, правда, только Марка, который и является этим самым миром. Парнишка даже бороться не пытался со странным щемящим покалыванием в груди, когда только встретился глазами с Марком. И всегда он открыто улыбался, практически не стесняясь своего неутомимого интереса к старшекласснику.       Они познакомились лично в музыкальном кружке, и Донхека поразила волшебная игра на гитаре. Он старался поговорить с Марком, даже всякие глупости иной раз спрашивал, получая закономерный недоуменный взгляд и не менее недоуменный ответ. Донхек поздравлял его со всеми праздниками, желал удачи, приносил что-то вкусное, делал комплименты, вообще не скрывал своего восхищения. Все вокруг посмеивались над дурачком. Донхек улыбался, пропуская мимо ушей насмешки, и вновь лез к, почему-то нервному, парню.       То, что это не простое восхищение крутым хёном, а самая настоящая любовь, Донхек понял через полгода такого немного странного общения. Марку было очень неловко, но принимал все подарки и даже согласился научить того играть на гитаре. Донхек видел в этом только то, что хотел. Он был слишком наивен, оно и неудивительно, в шестнадцать лет-то. Ему даже в голову не могло прийти, что это все могут делать из жалости.       «Ты совсем ебанулся?».       Марк отпихивает его грубо к стенке и с показным отвращением вытирает губы тыльной стороной кисти. Говорить он больше ничего не стал, только уголки рта скривились некрасиво, пока губы самого Донхека горели от чужой слюны.       И укуса.       Марк ведь ответил ему на несколько долгих секунд, а в конце прокусил до крови нижнюю губу, слизывая каплю прежде, чем оттолкнуть. И не забудет младший тот безумный, полный животного желания, блеск в глазах напротив.       А на следующий день Донхека начинают задирать одноклассники Марка, в том числе и приближенные, близкие друзья хёна. Подножки, толчки, оскорбления и выпотрошенный рюкзак на улице — все это мелочи. А вот будто бы безразличный взгляд самого Марка на все это безобразие — совсем другое дело. В те времена Хек режется ножницами впервые, пока помогает с аппликацией младшему братику. И почему-то очень долго смотрит на разрезанную кожу, никак не реагируя. Ему показалось, что заслуживает эту боль, и она поможет ему быть нормальным.       Он больше не улыбается и перестает ходить в музыкальный кружок. Он забрасывает фортепиано, так как играть с порезами, заклеенными вдоль и поперек пластырями, просто невозможно.       Когда его избивали впервые на заднем дворе школы, Донхек мечтал о смерти, чтобы эта пытка никому не нужными чувствами закончилась. Но ему только плюют в лицо напоследок, пока Хек пытается откашляться. Рядом слышался грубый голос Марка, пока Хек считал птичек над головой. Толком среагировать на такое долгожданное проявление «заботы» не получилось. После этого избиения прекратились, но легче не стало от слова совсем. Но и на этом спасибо.       Любовь к Марку пропитана кровью. Донхек знает это не понаслышке. И да, он совсем не пугается этого. Инстинкт самосохранения похоронен где-то рядом с надеждами о прекрасном будущем, где они с Марком вместе. Где Хек целует его выбеленную и покрытую мурашками шею по ходу крупных сосудов, а губами ощущает бешеную пульсацию. Где он со всей страстностью отдает себя полностью и без сожалений. Где Марк касается его разгоряченной кожи и пропускает волосы сквозь пальцы, утягивая в сторону. Где Донхек чувствует себя желанным, пока его жадно облизывают с ног до головы, до судорог в пальцах стоп. Пока он берет все, что дают, и так глубоко, как может. Он знает точно, что стонал бы до сорванного голоса, а не как обычно в подушку и с закушенной губой, потому что родители услышат. Он хочет увидеть этот блеск сумасшествия в глазах ещё раз. И он бы кинулся на амбразуру, зажав брюнета у стенки и поцеловав ещё раз.       Там, где они вместе, Хек задыхается с любимым именем на губах, пытаясь продержаться в сознании ещё немного, пока Марк любит его несдержанно, властно и пылко. Пока заставляет страдать и плакать от наслаждения.       Когда Донхек ловит себя на погружении в подобные грёзы, то ножницы с рабочего стола как бы сами собой оказываются в дрожащей от возбуждения и отчаяния руке. И тогда пластыри слетают с пальцев, меняясь на новые. Чуть позже ими покрываются и внутренние стороны бедер. А ещё позже Донхек подключает бумагу. Он даже не плачет от боли, потому что ничего больше не чувствует кроме нее, так и зачем напрягаться?       Марк выпускается в этом году, у него на носу новый этап уже взрослой жизни, где этому странному и жалкому Ли Донхеку места нет. А последнему иногда очень хочется раздеться перед ним до гола и показать все шрамы, рассказать про каждый — он помнит их все до единого. Он хочет, чтобы и Марк запомнил на всю оставшуюся жизнь. Чтобы он не мог спокойно спать, зная, во что превратился бедный мальчик, которому «посчастливилось» неосторожно влюбиться. Который пострадал из-за своей наивности. Который понять не может, почему с ним так поступили. Не могло же ему привидится желание в расширенных зрачках тогда? Губы всё ещё покалывало при воспоминании о грубом касании и чужих зубах.       Донхек не жалуется. И он даже понимает, что что-то в его жизни идёт через задницу, когда теряет сознание в одном из коридоров школы от тревожности. Его кто-то подхватывает и куда-то тащит, он даже сопротивляться не может. Предчувствие нехорошее, ведь такой удачный момент для нападения, — Донхек не вырывается и очень слаб, слаб как никогда. Ему мерещатся вполне себе конкретные сильные руки с выступающими дорогами вен от напряжения. Ему кажется, что наверху его кто-то услышал, и страдания, наконец, закончены. Марк, наконец-то, отвечает взаимностью. Он готов ему все простить, если тот просто извинится. Да, Хек настолько низко пал в самоуважении. Он готов упасть ещё ниже, только если эти самые руки будут обнимать его вечно.       Сверху молчат на бормотание имени любимого хёна сквозь забытье. А через пару минут раздается издевательский гогот, и Хека окунают с головой в унитаз. Марк в это время сидит на подготовительных занятиях и, видимо, просто игнорирует проблему в надежде, что та сама собой как-нибудь рассосётся, но…       Шрамы на бедрах и пальцах Донхека уже не исчезнут сами собой.       Донхек всё ещё не бросил валентинку в ящик, тупо пялясь на клочок картона добрые пять минут. Следующее что он делает в эмоциональном порыве — срывает пластырь со свежего пореза на безымянном пальце левой руки и вспарывает подсохшую рану.       Он губы кровью вытекающей смазывает, а затем сердечко обратной, не красной стороной к ним прижимает крепко. След немного смазан, но вполне понятен.       Так доходчивее, ведь Донхек всё ещё не может отказаться от больной безответной любви. Он хочет, чтобы Марк обратил свое гребаное внимание на него ещё раз. Он хочет, чтобы хён увидел, во что превратился Хек с его подачи. Он хочет, чтобы Марку стало стыдно.       А ещё он хочет, чтобы Марк стоял перед ним на коленях и целовал каждую белёсую полоску деформированной кожи. Он должен Хеку более тридцати поцелуев, с процентами.       Какой-то шорох привлекает внимание и заставляет поднять глаза, встречаясь с чужими потемневшими где-то в трёх метрах от него.       Марк замер от шока.       У него в руках надкусанная булочка с корицей, и он вообще просто шел мимо из столовой на очередное подготовительное занятие, матеря про себя чертов праздник, ведь снова унесет кучу слащавой мукулатуры завтра домой.       А у Донхека на губах запекшаяся кровь и растерянная мягкая улыбка, пробивающаяся сквозь боль. Он, не прерывая зрительного контакта, с оттенком легкого самодовольства на лице бросает подписанную валентинку к прочим в кучу. Потому что наперед знает, что Марк от такого представления точно должен часто просыпаться в холодном поту. Это льстило. Хек медленно проводит кончиком языка по нижней губе, слизывая остатки подсохшей красной жидкости, пока наблюдает за точно таким же медленным движением кадыка вниз.       Нет ничего хуже, чем любить так, как Донхек.       Хуже только свихнувшийся от отрицаемых чувств Марк, влажно целующий именно эту валентинку ночью через день, наслаждаясь и заводясь с пол оборота от горького, но еле ощутимого привкуса вполне себе конкретного металла на языке.