The Dетки

      Эмин вполне мог бы сказать, что терпеть не может целую кучу людей.       Например, ребят из школы, которые когда-то пытались вымогать у него деньги, а потом получили по заслугам и теперь боялись даже подходить. Или большинство учителей — тут и объяснять не надо. Продавца в магазине по соседству, постоянно тянущегося потискать его за щечки. Шумных соседей, коллег и приятелей отца, но еще сильнее — его многочисленных пассий, появляющихся из ниоткуда и через несколько дней исчезающих вникуда, потому что все они оказывались на поверку теми еще сучками. В общем, «и так далее, и тому подобное». Он понимал, что в большинстве случаев дело даже не совсем в этих людях, а в его собственном восприятии окружающего мира, но не собирался ничего с этим делать — уж лучше он будет держаться подальше, нежели, словно щенок, выпрашивать у всех ласку, а затем, рано или поздно, смотреть в спину отвернувшимся от него людям.       Плавали, знаем. Больше не хочется.       Итак. Он терпеть не мог целую кучу людей. А с недавних пор к этому достаточно внушительному списку добавилось еще одно имя, тут же потеснившее остальных и гордо вставшее во главе.       Эмин очень сильно ненавидел парня по имени Се Лянь, на которого внезапно и отвратительно сильно запал его отец.       И кто такой этот Се Лянь, спрашивал он себя раз за разом, откуда вылез, разрушив наконец-то воцарившуюся идиллию, где отец действительно начал уделять ему много времени? Много по их меркам, конечно же — то есть, если переводить на понятный всем язык, получалось «часа четыре после работы в будни и полтора выходных дня». Впрочем, раньше и от выходного дня ему доставалась лишь половина, есть чему радоваться. Хуа Чэн, его отец, был молод, лишь двадцать восемь лет, но за эти годы он успел перепробовать множество разной работы в попытках прокормить себя и сына в жестоких реалиях большого американского города. Когда в благодарность за труд один из бывших работодателей устроил его в казино, он уцепился за эту возможность руками и ногами. Перескакивая под изумленными взглядами коллег со ступеньки на ступеньку, он сумел стать совладельцем, а после и вовсе выкупить его для дальнейшего расширения на скопленные тяжким трудом деньги. Под его руководством одно казино превратилось в целый развлекательный квартал, вечно полный народа, финансовое состояние не испытывало более никаких проблем, зато свободное время значительно урезалось. Сначала Эмин рыдал, обижался и выгонял нянь, когда отец приходил домой лишь к ночи, словно пытаясь заработать все деньги мира, но постепенно привыкаешь ко всему — так и он привык к одиночеству.       В тот день, перевернувший всю его жизнь, отец вернулся домой позже, чем обычно, и Эмин, тут же забывший про домашку и выскочивший в прихожую его встречать, сначала подумал, что тот выпил: глаза у него сияли, скулы розовели, а уголки губ изгибались в легкой улыбке. Эмин застыл истуканом. Чаще всего на этом лице красовалась лишь усмешка, ухмылка или что-то иное в этом духе, без лишних слов показывающее его отношение к происходящему, редко когда хорошее. Даже своим женщинам он нечасто дарил возможность лицезреть истинные эмоции — впрочем, по мнению Эмина, те вредные курицы того и не заслуживали, — а тут растягивал губы и выглядел до смерти довольным.       — Ты что, пьян? — вопросил Эмин сурово, скрестив руки на груди. Несмотря на то, что в свои гордые и несомненно внушительные девять с половиной лет ростом он не дотягивал даже до груди отца, высоченного как фонарный столб, он научился, беря пример с него же, подавать себя так, что даже превосходящим в росте людям частенько казалось, будто он смотрит на них сверху вниз, а никак не наоборот. Он называл это «взгляд подавления» и вполне обоснованно гордился своим умением.       — Не совсем, но близко, — тот потрепал его по собранным в короткий хвостик слегка вьющимся волосам — спасибо иностранке-матери, которую он никогда не видел, — кинул кожаную куртку на кушетку и прошел мимо. От него пахло не алкоголем, а чем-то приятным, похожим на выпечку. Обычно такой запах исходил от женщин. У Эмина внутри зародилось нехорошее подозрение. Не мог же он…       — Ты опять кого-то встретил? Сколько можно?       — Я что, стал монахом и не заметил этого? — резко отозвался его отец, кинув на него холодный взгляд. Он прикусил язык — знал, когда спорить не стоит. — Теперь ты решаешь, имею ли я право на личную жизнь? Вместо того чтобы лезть туда, куда не просят, лучше покажи мне свое домашнее задание. Я буду в спальне.       — Ты не поешь?.. — разочарованно уточнил Эмин. Скучая в ожидании большую часть дня, ближе к вечеру он разогрел приготовленную приходящей домработницей еду, красиво разложил ее по тарелкам и выставил на стол, надеясь, что уставшему после работы отцу это хоть немного поднимет настроение. Он любил вечера, когда они собирались за столом вместе и разговаривали обо всем на свете. В последнее время это случалось чаще, чем раньше.       — Я сыт. Сам-то поел?       Скорее всего, еда уже остыла, но смотрелась до сих пор неплохо, подумал Эмин, пропуская вопрос отца мимо ушей. Видимо, стоило вернуть ее обратно в холодильник. Он не собирался сидеть за этим большим столом в одиночестве, даже если над ним нависнет угроза умереть от голода.       Прижав довольно увесистую разноцветную стопку тетрадей и учебников к груди, Эмин приоткрыл дверь отцовской спальни и робко заглянул внутрь.       — Пап?..       Слова застряли в горле, когда сквозь царящий внутри полумрак, разгоняемый лишь приглушенным светом прикроватного бра, он увидел, как отец, скрестив ноги и откинувшись на спинку широкой кровати, строчит кому-то сообщения с такой нежной и счастливой улыбкой, которой раньше мог удостоиться лишь сам Эмин. Теплый свет красиво освещал его четкий профиль и стильно уложенные волосы.       Сердце Эмина кольнула ревность, а голову сразу же наводнили мрачные мысли. Неужели эта кто-то ему дороже, чем собственный сын? Никакого больше общего времяпровождения? Он забудет про него? Больше не будет любить? Отдаст матери, которая его бросила, или и вовсе в детский дом?       Нет уж, подумал он. Берегись, незнакомка, я не позволю тебе отобрать мое место!       Он проскользнул в комнату, прошлепал ногами по ворсистому ковру, плюхнулся на постель, оставив тетради на полу, и подполз под бок. Хуа Чэн скосил на него взгляд.       — Что за вид?       — Мне любопытно. Расскажи, кого ты встретил. Она классная? Как ее зовут?       В конце концов, врага нужно знать в лицо, не так ли?       Тот отправил последнее сообщение, отложил телефон в сторону и глянул на сына со странной усмешкой. Эмин почувствовал подвох.       Поздно.       — Хм, ладно. Его зовут Се Лянь. И он замечательный.       Погодите-ка, он? Он?       — Это что, мужчина? — выдавил Эмин спустя несколько секунд изумленного молчания.       Хуа Чэн приподнял бровь. Еще один жест, которому Эмин хотел научиться как можно скорее, чтобы выглядеть таким же крутым. Пока что получалось не очень, хотя он честно тренировался у зеркала по пятнадцать минут перед сном каждый день.       — Какие-то проблемы?       — Но ведь раньше… — он открыл рот, закрыл и снова открыл, пытаясь сформулировать предложение так, чтобы не рассердить отца. — Раньше ты…       — Раньше у меня были исключительно женщины, ты это хотел сказать? — кажется, того это больше забавляло, чем сердило. — На самом деле, не совсем. Мужчины были тоже, но лишь на короткое время. К тому же девушку найти легче, чем парня.       — Мне девять, не говори со мной об этом так, словно я должен в этом что-то понимать! — Эмин, чувствуя, как щеки заливает краска, под звук смешка отвернулся, прижимая к ним ладошки.       — Он делает так же, когда смущается, — заметил его отец со странным умилением в голосе. Эмин тут же оторвал руки от лица и подскочил на месте:       — Арр, нет! Нет, это я так делаю, я! Ты никогда не обращал на это внимания, а теперь заметил только потому, что твой кто-то там повторяет за мной!       — Ты сам задал мне вопрос, а теперь устраиваешь сцены, словно ревнивая жена!       — Это звучит как азиатское имя, — сказал Эмин торопливо, пытаясь сойти с темы, пока они с отцом не разругались. — Разве нет?       Так уж повелось, что среди всех этих приходящих-уходящих любовниц не было ни единой азиатки, словно тот таким образом пытался забыть о своем происхождении.       Эмин знал, что его отец был сыном китайской эмигрантки. Познакомившись в Китае с туристом, она, наплевав на предостережения приятелей и взяв с собой трехлетнего ребенка, приехала по приглашению возлюбленного в Нью-Йорк и уже там родила ему второго сына, надеясь на брак, но в итоге оказалась с детьми на улице из-за занявшей ее место молоденькой официантки из кофейни за углом.       Почти все детство они теснились втроем в маленькой квартирке старого дома в бедном районе, пытаясь заработать любыми способами, даже не самыми легальными, а затем их мать просто исчезла. Лишь спустя два месяца, на день рождения младшего сына, сбившимся с ног в ее поисках братьям пришла маленькая поздравительная открытка с извинением и немного денег. Больше о матери они ничего не слышали и до совершеннолетия всеми силами старались скрывать ее отсутствие от социальных служб. Когда Эмин слушал эту историю, он не мог не думать о собственной матери, которая жила где-то в этом городе и, может быть, даже проходила когда-то мимо него в бесконечных людских потоках. Он не знал ни ее имени, ни внешности. Не осталось ни единой вещи, которая могла как-либо напоминать о ней.       Кроме его собственного незапланированного существования как последствия студенческой вечеринки, разумеется.       Потому ему и показался странным тот факт, что теперь отец мало того что заинтересовался мужчиной, так еще и с китайским именем. Что же там за человек такой?       — Верно. Он китаец.       — И тебя это не смущает?       — А должно?       Эмин замолчал, кусая губу. Отец, словно чувствуя исходящие от него напряжение и растерянность, потрепал его по волосам с тихим смешком.       — Расслабься, он тебе понравится. Не может не понравиться. А теперь давай сюда свои тетрадки.       Хуа Чэн звал его «гэгэ», тепло и ласково, и от этого обращения у Эмина кривило лицо.       Сначала он думал, что это прозвище, затем что какое-то ласкательное обращение влюбленных, в конце концов и вовсе стал тайно подозревать, что слово имеет какое-то интимное значение, но реальность оказалась куда банальнее.       — Зачем ты зовешь его старшим братом? Тебе что, дяди Сюаня не хватает? Звал бы его так! — не удержался он однажды. — Он же тебе не родственник.       — Это не единственное значение, в котором его можно употреблять, — пояснил ему отец, затем добавил после короткого молчания: — И Сюань младше меня, я бы никак не мог звать его «гэгэ». Даже если бы мог — ни за что бы не стал. Сюань — и гэгэ, даже думать смешно.       — Если бы он сейчас слышал, ему бы это не понравилось.       — Ему постоянно что-то не нравится, но как будто это меня останавливает.       Несколько дней прошли относительно мирно — Хуа Чэн больше не говорил про свою новую пассию, хоть и пялился теперь в мобильник буквально двадцать четыре на семь, а Эмин старательно пытался забыть, что эта пассия вообще существует на свете.       — Сегодня мне нужно уйти, вернусь поздно, — когда это внезапно прозвучало во время завтрака, Эмин, с высунутым от усердия кончиком языка намазывающий на тост джем, поднял взгляд и расстроенно взглянул на другую сторону стола.       — Но у тебя же выходной!       Обычно в выходные они либо занимались своими делами, не покидая границ квартиры, либо шли куда-то вместе. Это был такой день, когда Эмин отказался бы даже от приглашения пойти на концерт любимой группы, чтобы провести побольше времени с отцом.       А тот уходит куда-то без него.       Он сглотнул застрявший в горле горький ком и с нажимом повторил:       — У тебя выходной!       — Да что ты говоришь? Я знаю об этом, спасибо.       — Но мы… мы же…       Хуа Чэн со вздохом отложил вилку и откинулся на спинку стула. В его пристальном взгляде растерянный Эмин без труда различил смесь сожаления и раздражения.       — Почему бы тебе, — начал тот, чеканя слова, — не позволить мне провести хотя бы один выходной за несколько месяцев за своими собственными развлечениями? Нет, пожалуй, я поставлю вопрос иначе — почему я, работающий с утра до вечера, вообще должен спрашивать у тебя разрешения отправиться куда-то одному в свой законный выходной?       За столом повисло тяжелое молчание. Хуа Чэн, сидя в расслабленной позе, смотрел на сына, а сын, в свою очередь, хмуро уставился в тарелку перед собой, опустив голову. Он понимал, что отец прав, что он и правда имеет право развлекаться без него, но внутри все равно колола иглами болезненная обида.       — И… куда ты пойдешь? — выдавил он тихо, уже догадываясь о том, что сейчас услышит.       — Встречусь с гэгэ. Он предложил прогуляться.       С гэгэ. Ну конечно, подумал Эмин язвительно, кто бы сомневался. Если гэгэ зовет прогуляться, то можно бросить все на свете. Наверное, если гэгэ не понравится его место работы, он взорвет свое драгоценное выстраданное потом и кровью казино, не моргнув и глазом.       От этих мыслей ему стало еще более грустно. Он на глазах терял отца и понятия не имел, что с этим делать.       — А я?       — Ты можешь заняться чем угодно — и спрашиваешь меня, что тебе делать?       Дело было даже не в том, что ему действительно нечем было увлечься. Одиночество, и без того за прошедшие с предыдущего воскресенья дни наскучившее ему до одури, в этот день, полный надежд на веселье с отцом, становилось совсем невыносимым. Даже погулять было не с кем — он не очень ладил с другими детьми, да и не особо-то хотелось. Неужели, подумал Эмин с внезапно накатившей тоской, мне вновь придется провести весь день в тишине пустой квартиры?       В голове у него нарисовался немного рискованный и не слишком красивый по отношению к отцу, но все же план: на свидании отец наверняка попытается очаровать своего спутника чем-нибудь, на что понадобятся деньги — а Эмин прекрасно знал, где он хранит бумажник.       Унести кошелек особого труда не составило. Спрятав его под рубашку, он, убедившись, что отец все еще в ванной, захватил ключи от квартиры и машины и как можно более невозмутимо прошел в свою комнату, тут же запирая дверь.       — Итак, — пробормотал он, запихивая свою добычу в стопку одежды в шкафу, — если так хочешь пойти, то придется делать это пешком и без подарков. Наверняка этот парень будет далеко не в восторге.       Когда спустя время в дверь постучали, Эмин подавил невольную дрожь от мысли, какую кару на его голову сейчас могут обрушить. Впрочем, отступать поздно.       — Что? Я занят.       Подумал: переиграл с эмоциями.       — Не ты ли недавно жаловался, что тебе нечем заняться? Открывай сейчас же.       Он убедился, что спрятанные вещи не видно, и, старательно оттягивая момент, с тихим щелчком отпер замок. Отец со скрещенными на груди руками и не самым довольным видом навис над ним. От его рубашки приятно пахло парфюмом.       — Где мой кошелек?       Эмин принял самый невинный и недоумевающий вид, на какой только был способен, сцепил руки за спиной и невольно шагнул назад, наткнувшись на внимательный взгляд.       — Понятия не имею, пап. Везде проверял?.. Может, это знак?       Хуа Чэн наклонился, не сводя с сына взгляда, и протянул руку.       — Кто-то, я смотрю, захотел ремня по заднице? Слез и страданий? Кошелек, Эмин, — сказал он таким тоном, что в комнате сразу стало на несколько градусов холоднее. — Живо. И ключи от машины тоже.       — Я не…       — Сейчас же.       — Но я…       — Принес.       — Папа, погоди, я правда…       — Мне их! Думаешь, я не перерою здесь все?       От резкого окрика он подскочил и, более не решаясь спорить, неохотно принес требуемое. Терпеливо снес болезненный подзатыльник.       — Ты совсем не обращаешь на меня внимания с тех пор, как он появился, — пожаловался он. — Только и слышу «гэгэ то, гэгэ это, гэгэ такой чудесный», звонишь ему, пишешь, даже когда сидишь рядом со мной, и при этом я его даже не видел ни разу! А в остальное время ты вечно на работе! Ты же там босс, неужели не можешь сам себе дать больше выходных?       Хуа Чэна это не впечатлило — он лишь фыркнул насмешливо:       — На что ты планируешь приобретать свое барахло, если я перестану работать и буду целые дни проводить с тобой, ничего не делая? Сколько внимания ты от меня хочешь? Мы несколько раз ездили на море, я покупаю тебе все, что попросишь, чтобы ты не скучал, вожу в развлекательные центры, кино и места мучения животных…       — Зоопарки, пап.       — … места мучения животных, — повторил тот невозмутимо. — В музеи и так далее, проверяю твою домашку, хожу на эти глупые родительские дни и школьные ярмарки и даже покупаю там всякие бесполезные вещи… Что еще тебе нужно, ребенок?       Эмину хотелось ответить: еще больше. Не день в неделю и пару часов на ужин в будни, да и то не всегда, а столько, сколько дают внимания его одноклассникам, чьи родители возвращаются домой в шесть — или раньше — и все остальное время и оба выходных проводят вместе с ними. Умом он понимал, как дорог отцу его труд, сколько сил он в него вложил и сколько удовольствия ему приносят эти результаты, а управление обширной сетью мест, где каждый второй пытается тебя обмануть на деньги, дело непростое, но детское сердце, требующее любви и заботы, неприятно ныло каждый раз, когда время переваливало за десять часов вечера.       — Просто, — уже спокойнее продолжил отец, — мне нужно еще немного времени.       Эмин прикусил язык и опустил взгляд, ковыряя ногтем ткань домашних брюк. Когда-нибудь все случится, успокаивал себя он: бизнес отца окончательно укрепится, он сможет со спокойной душой скинуть часть работы на Инь Юя, его бессменного личного помощника и одного из самых доверенных людей, и ощутимо разгрузить свой рабочий день. Но, нашептывал мерзкий голос, это освободившееся драгоценное время будешь занимать уже не ты? Сколько останется тебе, если тот человек переступит ваш порог? Жалкие крохи? А останется ли вообще?       Хуа Чэн, то и дело поглядывающий на него краем глаза и не подозревающий о его мыслях, со вздохом предложил:       — Ладно, знаешь что? Почему бы нам не использовать сегодня план «БД»?       — План «БД»? — повторил Эмин рассеянно, словно не понимая, о чем речь, затем лицо его прояснилось. — А, план «БД»!       План «БД» расшифровывался крайне просто — «Бесить Других», — и включал в себя поход в гости к семье либо дяди Хэ, младшего брата отца, либо Инь Юя.       — Так что, мне снова идти к ним?       Хуа Чэн застегнул кожанку и провел ладонью по волосам.       — Тебе не нравятся Инь Юй и Сюань?       Эмин пожал плечами, глядя на то, как отец, хмуря брови, критически рассматривает себя перед зеркалом. Когда-нибудь, подумал он с толикой самоуверенности, я вырасту и стану таким же красивым. Все девчонки будут мои. Поскорее бы.       — Нравятся, они неплохие, — протянул он. — Ну, то есть, они такие серьезные и немного жуткие, особенно дядя Сюань — как ты с ним рос вообще? — но их мужья очень классные! Цинсюань-гэ обещал провести меня за кулисы к моей любимой группе, а Ичжэнь-гэ сказал, что купит мне скутер на день рождения!       — Ты еще мал для скутера. Попроси велосипед.       — Хм, горный?       — Да какой угодно, только подороже. Любит сорить деньгами — пускай разбирается с последствиями. И нам экономия, и он ребенка порадовал, все довольны.       — Кроме Инь Юя, — захихикал Эмин.       — Кроме Инь Юя, — с улыбкой согласился Хуа Чэн и хлопнул по подставленной ладошке сына.       Что же, как бы Эмин это ни скрывал, ему действительно хотелось поглядеть на того парня, и Хуа Чэн, явно догадываясь о том, что ничего хорошего эта встреча не принесет, оттягивал ее так долго, как только мог. Эмин даже подозревал, что он и вовсе первое время скрывал наличие у себя сына.       С того дня Хуа Чэн встречался с Се Лянем еще несколько раз, их отношения все еще не перешли границу ненавязчивых и робких попыток ухаживания, но с каждым днем он выглядел все более плененным. Если просьбы сына о встрече были пропущены им мимо ушей, против просьбы Се Ляня он пойти не сумел. В вечер субботы за ужином он много молчал и сверлил сына внимательным цепким взглядом, под которым тот чувствовал себя как на расстреле и обливался холодным потом, судорожно вспоминая все, что успел натворить, затем уронил веское:       — Завтра оденься получше, следи за словами и улыбайся.       Эмин с сомнением поглядел на него.       — …чего?       — Гэгэ, — неохотно пояснил он, — очень хочет познакомиться с тобой. Рано или поздно это должно произойти. Я лишь надеюсь, что ты будешь вести себя прилично и не обидишь его.       Посмотрел еще более внимательно, повторил:       — Очень надеюсь, — что означало «если что-то случится — кое-кому не поздоровится».       Эмин поерзал на месте и активно закивал:       — Конечно, папа, я давно хочу с ним познакомиться. Я буду вести себя очень-очень хорошо!       В голове у него уже назревал план.       Все складывалось просто чудесно.       Се Лянь, ведомый встретившим его у дома Хуа Чэном, пришел к ним на следующий день в полдень.       Он был… Что ж, он был красавчиком, этого не отнять: не слишком высок, но правильно сложен, красивый разрез сияющих глаз, ровная светлая кожа, очаровательная улыбка и обрамляющие лицо темные пряди словно бы небрежно собранных в пучок волос. Эмину тут же захотелось наступить ему на ногу и посмотреть, как скривится эта источающая дружелюбие мордашка.       Но куда больше его вывело из себя поведение отца: тот, кажется, от счастья собирался покинуть этот мир и отправиться на небеса.       — Гэгэ, добро пожаловать, чувствуй себя как дома. Давай куртку, я повешу. Вот сюда, пожалуйста. Не беспокойся, с твоей обувью все будет в порядке, у нас нет животных…       А жаль, подумал Эмин, наблюдая за такой непривычной нервозной суетливостью отца. Может, погрызли бы немного этого гэгэ, чтобы он больше сюда не сунулся. Он уже сам был готов нассать ему в кеды вместо отсутствующего пса или кота, если это поможет его выгнать.       — Что ты, не нужно… — бормотал тихо Се Лянь, а отец смотрел на него как на божество. Эмин почувствовал, что его сейчас стошнит, и поспешно отвернулся.       — Познакомься, гэгэ, — наконец, тот вспомнил и про него. — Это Эмин, мой сын. Я… говорил.       — Здравствуй, Эмин, очень рад наконец-то познакомиться с тобой!       Слишком дружелюбный голос. Подозрительно.       Эмин промолчал и сосредоточенно смотрел в стену, не поворачивая к ним головы. Повисла неловкая тишина. Лишь после обещающего все адские муки короткого, но мрачного покашливания Хуа Чэна он неохотно повернулся к гостю и демонстративно окинул его взглядом с видом «мда, и получше видали».       — Ага, — сказал он. — Я, правда, не очень рад, но кого это волнует?       Отец заметно сжал челюсти, убивая его взглядом. Он невольно поежился и задумался о собственной безопасности. Жить еще хотелось.       — Не обращай внимания, гэгэ, он с детства такой вредный. Ему не нравится, что я провожу время с кем-то, кроме него.       Эмин задохнулся от возмущения. Вот так вот, значит? Он серьезно говорит это постороннему человеку прямо на его глазах? Прямо перед его салатом? Се Лянь, однако, совершенно не выглядел хоть немного задетым.       — Ничего страшного, — улыбнулся он мягко, — я понимаю. Ты просто очень любишь отца, верно? Не беспокойся, я не отниму его у тебя.       Как будто у тебя это получится, мрачно подумал Эмин и с неожиданной тревожной печалью понял: очень даже может получиться.       Хуа Чэн, кинув на сына еще один сердитый взгляд, увел гостя на кухню, налил чаю и, извинившись, отошел ответить на звонок по работе. Эмин тут же невозмутимо занял его место, оперся локтями о стол и уставился на неприятеля.       — Жаль, — добавив в голос сожаления, сказал он, глядя на рукава мягкого даже на вид белого свитера, худые запястья и тонкие длинные пальцы Се Ляня, обхватывающие чашку, — что мы не успеем подружиться. Тот опустил чашку и глянул на него. Ресницы длинные, отметил Эмин, неужели наращивает, как те женщины, что были тут до него? Может, отец выбирает их по длине ресниц?       Ну, бред какой.       — Почему? — голос у него звучал тепло и участливо. Эмин скривил губы. Сладко, аж тошнит! Кто поверит в то, что он действительно хорошо относится к ребенку своего любовника? Кто вообще в мире может хорошо к нему относиться, кроме членов его семьи и, может, семьи Инь Юя? Все те ненавидели его — и этот не исключение, а сладость позже заменится жженым сахаром, царапающим горло и скрипящим на зубах.       — Потому что все прочие уходили и никогда не возвращались. Я даже имена не запоминаю, это бессмысленно. Скорее всего, больше мы с тобой тоже не увидимся.       Се Лянь моргнул, приподнял брови. Руки его, лежащие на коленях, нервно царапнули ногтями джинсу. Эмин торжествовал — все шло по плану. Стоило добавить еще немного топлива в этот костер сомнений.       — Боюсь, вас слишком много в последнее время. Это утомляет.       — И сколько… было? Всего?       — Я не имею права рассказывать личную информацию папы.       Се Лянь тихо вздохнул и потер точку между бровей, словно о чем-то раздумывал.       — Думаю, он не будет против.       Эмин громко вздохнул и начал загибать пальцы, считая:       — Если что, это ты меня вынудил. Так… Одна, вторая… Десятая… Двадцатая… Хм, ну, до пятидесяти точно. Отец не очень настроен на длительные отношения. Думаю, сорок пять или вроде того. Я перестал считать точно после двадцати, слишком быстрая смена событий. Мне хватает математики в школе, после нее предпочитаю не заморачиваться сверх того, что задают на дом.       Преувеличивал, разумеется. Женщин для хоть сколько-то продолжительных отношений у отца было не больше семи, он тяжело впускал в свою жизнь незнакомых людей. Трех первых еще маленький Эмин искренне считал своими мамами и старался любить всем сердечком — тем больнее было чувство предательства, когда эти новоявленные мамы, грубо потоптавшись на его любви, уходили прочь, хлопая дверьми и даже не прощаясь с ним. Отец ядовито улыбался вслед, а затем отчитывал его за слезы. Нашел о ком плакать, говорил он, забудь и никогда больше о них не вспоминай.       Позже он урок усвоил и плакать перестал — но вместе с этим перестал и доверять людям.       — Оу. Что ж… ты хорошо считаешь, — Се Лянь кашлянул и улыбнулся краешком плотно сжатых губ. Улыбнулся! Не стал кричать или расспрашивать дальше, даже не встал и не ушел демонстративно, а улыбнулся и остался сидеть на месте, да еще и продолжил разговор! Что вообще с ним такое? Он хиппи? Что-то принимает? Под травкой?       О, понял Эмин вдруг, да он просто хочет добраться до денег отца! Все гениальное просто! Вероятно, он думает так: если придется перетерпеть такое, чтобы стать богатым, то это ерунда.       О нет, подумал он мрачно. Я устрою тебе такой теплый прием, что деньги будут последним, о чем ты подумаешь, выметаясь из нашего дома!       — Да, — согласился он. — Я умею считать до тысячи. Возможно, когда-нибудь отец со своими отношениями доберется и до этого числа.       И с удовольствием пронаблюдал за тем, как краска уходит с лица человека напротив. Как, впрочем, и улыбка.       — … Думаешь? — пробормотал тот еле слышно и внезапно пристально уставился на него. — Для чего ты говоришь мне это?       Эмин растерялся на мгновение — он почти настроился на то, что сейчас этот парень встанет и уйдет, не дожидаясь отца, и точно не ожидал подобного. Неужели догадался? Он принял как можно более равнодушный вид и пожал плечами.       — Просто предупреждаю, чтобы потом не было слез и всего такого. Нашу кухню периодически пытаются ими затопить.       — Я не стану затапливать вашу кухню, обещаю, — надо же, он оказался крепким орешком — и этим злил только сильнее. — Сколько тебе лет, Эмин?       — Какая разница?       — Твой отец говорил, что девять, — сам ответил на свой вопрос тот. — Ты хорошо развит для своего возраста, но кое-что, кажется, не очень понимаешь.       — И чего же? — процедил Эмин, крепко сжимая в кулаке ткань домашних брюк. Се Лянь, все такой же возмутительно спокойный, чуть наклонился в его сторону — глаза его, подсвеченные солнцем, выглядели почти золотистыми.       — Ты самый дорогой человек для своего отца, но не вся его жизнь должна крутиться только вокруг тебя. Он взрослый мужчина и имеет право пользоваться личным временем по своему усмотрению, имеет право общаться с кем хочет, заводить отношения и быть счастливым.       Лекции, серьезно?       — Но…       — Предположим, ты добьешься своего и отвадишь от него всех, чтобы остаться единственным.       — Я…       — Но рано или поздно ты вырастешь и найдешь человека, с которым захочешь связать судьбу, а твой отец навсегда останется одиноким в этой огромной квартире. Такой судьбы ты для него желаешь?       Повисло молчание. Эмин, сжав губы, рассматривал стол и почти физически чувствовал на себе пристальный взгляд. Все заготовленные саркастичные и злые слова растаяли на языке, теперь он никак не мог собрать их воедино вновь.       Разумеется, он не хотел отцу такой судьбы. Он хотел, чтобы отец был любим и счастлив, и пытался оправдаться тем, что просто старается оградить его от боли и убедиться, что выбор действительно того стоит. Но где-то в глубине души пряталась другая истина: предыдущие слова отца были правдой. Он действительно боялся потерять его внимание, боялся, что он бросит его так же, как бросила мать, предпочтет ему свое собственное свободное и успешное будущее.       Отец был всем его маленьким миром — и он совершенно не хотел им делиться.       Пока он собирался с мыслями и искал достойный ответ, на кухню вернулся Хуа Чэн и тут же смерил сына подозрительным взглядом. Эмин молча наблюдал за тем, как он извиняется перед гостем, а тот благосклонно отвечает «не стоит беспокоиться, мы просто пытались узнать друг друга получше», и сжимал кулаки так крепко, что едва не проткнул ногтями кожу.       — Прошу прощения, — сказал он мрачно, вставая на ноги. — Много задали. Я пойду.       Не могу больше смотреть на вас, проглотил он едва не сорвавшиеся с губ слова.       Не хочу больше видеть, как ты глядишь на него и как ему улыбаешься.       Не хочу знать, как именно ты меня забудешь, папа.       Он не выходил из комнаты до вечера. Иногда до него долетали отголоски их разговора и смеха даже сквозь стены, а ближе к шести он услышал стук в дверь.       Промолчал.       — Эмин, — прозвучал мягко голос, который он никогда больше не хотел слышать в этом доме, — ты не поел до сих пор. Выйди, покушай с нами.       Он продолжал молчать, монотонно водя по листку бумаги ручкой. С домашним заданием не клеилось, а урчащий от голода живот сбивал умные мысли на подлете. Все словно обернулось против него сегодня.       — Если не хочешь… хотя бы просто возьми еду в комнату. Ты растешь, тебе нужно есть. Эмин?       Он скомкал лист и прицельно пульнул его в дверь. С той стороны послышался тихий вздох.       — Я тебе не нравлюсь, понимаю, но твой отец беспокоится. Поешь хотя бы ради него.       — Если отец беспокоится, то почему стоишь там и изображаешь из себя доброту великую ты, а не он? — не сдержался Эмин, откидываясь на спинку кресла, и категорично произнес: — Я не проглочу ни крошки, пока ты здесь.       С той стороны повисло молчание. Он усмехнулся краем губ и пульнул в дверь еще один комок бумаги, размышляя, не повесить ли ему на стену рисунок Се Ляня, чтобы стрелять в него чем-нибудь.       — Хорошо, — наконец, вновь заговорил тот, на этот раз гораздо менее дружелюбно. — Я уйду прямо сейчас. А ты иди на кухню и прекрати вынуждать отца беспокоиться за тебя.       От такой наглости у Эмина пропал дар речи. Явился в его дом и еще отчитывает его таким тоном, словно он какой-то ужасный преступник!       — Ты… — выдавил он, — ты… да я…       Когда он сформулировал достаточно язвительный ответ, за дверью уже никого не оказалось.       Спустя некоторое время он услышал хлопок входной двери и облегченно расползся по креслу амебкой. Довольно подумал: надо же, какой честный — и правда ушел, как и обещал. Теперь можно и покушать. Но тут в дверь забарабанили с такой злостью, что он, только нормально расслабившийся, подлетел над креслом и с грохотом навернулся с него.       — Вышел сейчас же! — прогремело с той стороны.       Вот черт. Он не учел, что отец явно не оценит столь быстрый побег своего гостя.       — Я считаю до трех и выламываю дверь, и мне плевать, что ты думаешь по этому поводу. Раз.       Дверь содрогнулась. Эмин торопливо собрал конечности в кучу и поднялся с пола, потирая ноющий бок.       — Два.       Он услышал какой-то треск и мысленно понадеялся, что просто показалось.       — Сейчас! — крикнул в ответ. — Сейчас открою, пап, не надо, хватит ее ломать!       Как только дверь распахнулась, он отступил на несколько шагов от пылающего яростью Хуа Чэна.       — Что ты ему сказал? На нем лица не было, когда он вернулся! — процедил тот, надвигаясь грозовой тучей. — Какого черта ты сегодня устроил? Кто просил тебя все портить? Вот как ты благодаришь меня за все, что я для тебя делаю?       Эмин сжался и отступил еще немного, но его бесцеремонно притянули обратно за ворот футболки.       — Что, черт возьми, не так? Он пытался говорить с тобой, беспокоился за тебя — а ты расстроил его так, что он ушел, даже не допив чай! Чего ты добиваешься, Эмин?       Он сжал зубы, часто моргая из-за заволокших глаза слез. Лицо отца расплывалось, но даже так, не видя, он прекрасно чувствовал его гнев.       — Хочешь сделать так, чтобы его не было? Мечтай дальше. Гэгэ будет присутствовать в моем доме и моей жизни, хочешь ты этого или нет, потому что это моя жизнь, и если в следующий раз ты выкинешь что-то подобное — сильно пожалеешь!       Отпустив его, отец резко развернулся и вышел за дверь, захлопнув ее за собой с таким грохотом, что с полки упала книга. Эмин на ослабевших ногах подошел к кровати, сжался на ней в комок и позволил себе расплакаться.