Never let me go

Ненавижу человечество. Бесцветное толпище, режущее очи, давненько стало угольной щелью. Она, словно затягивала в торфяник. Ежели заведёшь беседу, по крайней мере, с одним индивидом из сей толпы, не выкарабкаешься, испустишь дух. Люди – ничтожества, которыми позволено искусно управлять. Если сначала они и были мне занимательны, я старался завязать дружбу, то нынче далёк от сего сборища. Докучает быть схожим с ними, с рассвета до заката прикидываться, клеветать, принимать иной облик с помощью масок. А всё ради кого? Ради народа. Всякий раз прогуливаюсь по улочкам города, а вокруг стадо. Младенец появляется на свет и безотложно оказывается в безликой массе. Восемнадцать лет притворяться, и всё коту под хвост. Досадно. Я бессчетное количество раз задавался вопросом – отчего люди такие фальшивые, эгоистичные мрази? Но никак не отыскивал требуемый ответ. Я чересчур лихо повзрослел, а всё из-за социума, окружавшего мою персону. Я старался казаться гуманным, забавным, имитировал аналогичного к ним. Смысл существования заключается в обретении себя подлинного. Людишки видели во мне потенциал, интеллект, ораторство, но я и так об этом превосходно знал. Сперва я был славным чадом, улыбающимся всем и каждому. Я до текущего времени держал в памяти свой естественный смех. Он вроде бы глубоко уцелел там и не желал покидать мою голову. Я даровал обществу улыбки вследствие того, что мать наставляла таким манерам. Она призывала жаловать мироздание, зреть его таким, какое оно существует и принимать человека, какой бы он гнидой ни был. А я старался поступать, как велела мама, внимал её мнениям и углублялся в них. Когда приближались сумерки, она ведала легенды, в которых я постоянно отыскивал сюжет. Мать невообразимо захватывающе рассказывала. Даже если меня клонило в сон, я силился не закрывать веки и дослушать занимательную сказку. Восемнадцать лет своей благополучной жизни я не забуду никогда. Это были дивные времена, но рано или поздно всё кончается, желаешь ты такого исхода или нет. Такой бешеный ритм жизни сменяется затишьем и депрессий. Моё имя Чо Кюхён. В начале года мне стукнуло двадцать пять. Жизнь неприметно проносится перед глазами. Чем-то она сродни завлекательному бестселлеру. Большинство судит по обложке. Если наименование и корочка эстетичные, следовательно, дозволено брать и читать. Но с каждым разом страниц вначале становится больше, а в финале остаётся ничтожность. Когда новелла закончена, читатель захлопывает книгу и откладывает в дальний ящик. И лишь тогда он сумеет сделать заключение – достойный был роман, а может быть и вовсе не стоило его даже брать в руки. Обложка здесь ни при чём. Так же и с человеком. Мне уже двадцать пять, а я всё разведываю, в чём смысл жизни на планете. Сегодня памятная дата – пять лет, как умерла мама. Утро встретило меня палящим солнцем, лучи которого слепили в глаза. Народа почти не наблюдалось вследствие того, что выходной, и практически никто не трудился. Я не желал садиться в душную Хонду. Кладбище находилось вблизи от дома, так что я мог подышать почти чистым кислородом и добраться до места на своих двоих. Приметив цветочную лавку, я вошёл внутрь. Дверь, естественно, открылась, и звоночек оповестил о моём прибытии. Девчушка радушно поприветствовала меня. - Какие цветы предпочитает Ваша вторая половинка? – заинтересовалась она. Лучше бы не задавала такие глупые вопросы. Люди досаждают. - Моя мама любит пионы, - оглядев все цветы, что разместились в вазах и горшках, я остановился на пунцовых бутонах. - Ой, а сколько ей лет исполнилось? – продавщица тотчас подлетела к нужным цветам с широкой улыбкой и стала выбирать поизящнее. - Было бы пятьдесят семь, - задумался я, вынув из кошелька купюры. Девушка начала извиняться. - Ага. Сорок два пиона, - невозмутимо приказал я. Скорее бы она упаковала их. Как же осточертело! - Ничего себе! Столько много? – опешила она, - Ладно, сейчас всё будет сделано, - лезет не в свои дела… Когда я, в конце концов, заплатил за пионы рубинового оттенка, вышел из цветочного магазина, и количество автомобилей на дорогах увеличилось. Город проснулся. Пиджак цвета сажи, в точности такие же чёрные брюки – это вошло в традицию. Сегодня я не хочу никого видеть кроме матери. Как я и говорил раньше – кладбище недалеко. Я зашёл через ворота, солнце интенсивно отбрасывало свои лучи в стороны, не по-утреннему совсем. Тихий ветерок принудил чёлку залезть в глаза, и от этого только хуже. Могила, к которой я добрёл, выглядела опрятной, так как я частенько за ней ухаживал. Взглянул на фото мамы на плите. Здесь она улыбалась. - Да, ты всегда улыбалась независимо от ситуации, а я брал с тебя пример. Но те времена исчезли, как песок. Извини меня, мама, - положил букет алых пионов на холодную каменную плиту, - Как же мало ты прожила, - склонился на колени. - Ты обещала, что всегда будешь рядом, - первая слезинка скатилась по щеке. Я вытер её тыльной стороной ладони, - Мне трудно здесь, я хочу умереть. Внезапно ветер стал сильнее, а деревья покачивались от его мощи, шелестели ветки, срывались жёлтые листья и падали на землю, пыль кружилась столбом, поднимаясь выше и желая залезть в глаза. Я зажмурился, увернувшись от пылищи. - Прости, мама, - ветер стих, дав возможность открыть веки, - Я что-нибудь придумаю. Да, я буду сильным мальчиком. До скорого свидания. Песчинки осели на асфальт, порывы ветра успокоились, а ветки клёнов возвратились в изначальное мирное положение. Я направлялся в сторону дома. Сегодня не надлежало идти на работу, что действительно радовало. Гулять я не собирался, хотя и погода была просто замечательной для осени. Поселился я не так давно в однокомнатной квартире в городе Тэгу. Жилище размещалось на четвёртом этаже шестиэтажного здания. Предпочтительнее посидеть взаперти, чем вновь лицезреть тупые взгляды этих мерзопакостных прохожих. Презираю их чужие взгляды, а лукавые ухмылки вызывают у меня отвращение. Хочется стереть тот проклятый день, когда я обратился в такого же - подобного им, относящегося к ним с пренебрежением, но ничего уже не воротишь. У меня отличная заработная плата, я даже не претендую на большее. Но по сути личной жизни не наблюдалось никакой. Рутина, пища, жилище, сон и по второму кругу. Вечно отсиживаюсь в душном кабинете за монитором, печатаю бумажки и тому подобное. Порою подобный склад жизни утомляет рано или поздно. В прошлом у меня было три-четыре девушки, и то отношения держались на начальном уровне, не продвигались дальше потому, что я не позволял. И вообще, не воспринимаю женскую логику, вселенский бред. Только маму я любил всем сердцем, а в дальнейшем забыл то ощущение, когда ты кому-то нужен. Я неоднократно говорил маме, что кончу земное существование лет в двадцать, но она бранила меня и просила прекратить молоть чепуху. Телевизор включать не хотелось, я бы поиграл в ноутбук, только глаза болят. Да я прям, как маленький ребёнок – это хочу, то не хочу, детский садик. Я лёг на постель, показавшуюся в этот миг бархатной. Надо расслабиться и закрыть глаза, что я, собственно, и сделал. Даже не переоделся в чистую одежду, ладно, позднее. Немного поворочавшись, всё же провалился в царство Морфея. Мне снятся знакомые особы – элитные приятели из университета. Выгляжу совсем ещё зелёным. Стою подле входа в здание, со мной беседуют какие-то неизвестные люди, а я не вникаю в подробности их болтовни. Неожиданно оказываюсь в ином помещении – в баре, часто посещаемом мною и друзьями. Чхве разговаривает по мобильнику. Он – важная занятая персона. Потягивает коктейль из тонкой трубочки и усмехается, блаженно прикрывая глаза, но остаётся при этом суровым. Рядом сидят Сонмин и Чжоу Ми, о чём-то яро болтая. Я же нахожусь как будто бы далеко от них, и они не замечают моего присутствия. Вдруг меня пихают в спину, и я не удержав равновесие, падаю на паркет. Друзья заливаются сумасшедшим смехом. Оборачиваюсь, находя глазами толкнувшего меня. Им оказывается Хичоль. Ухмыляется, крадётся ближе и ударяет ногой мне в живот. Скрючиваюсь пополам на паркете, пугаюсь Чжоу Ми и Сонмина, которые поднимаются с насиженных мест и тоже начинают избивать. Я не ощущаю физическую боль, больно внутри. Предатели! Шивон снимает этот кровавый спектакль на камеру айфона, не прекращая гаденько улыбаться одними уголками губ. А фраза Хинима добивает до глубины души и возвращает в реальность, словно нож в спину: - Мы расскажем, Кюхён. Все будут знать. Проснулся я в холодной испарине, когда день близился к окончанию. Гудящий желудок дал о себе знать, и я резко поднялся с кровати. Вмиг голова закружилась, бежевая комната превратилась в бледную. Я поморгал, и помутнение пропало. У меня так бывает, врач наказывал резко не вставать, но я вечно забываю. Ха, линзы не снял, тупая башка. Питаюсь я, конечно, кошмарно. Аутентичный холостяк, без комментариев. Оставшуюся пиццу я запихнул в рот, отыскал в холодильнике гамбургер и сразу приступил к его поглощению, стакан апельсинового сока, который красит язык в едкий оранжевый, и дело с концами - я насытился. Выходной пролетел незаметно, считай, я его проспал. И как только посмел проспать годовщину смерти собственной матери? Прости меня, мама, дурака такого. Забыл скинуть официальный костюм, поэтому пошёл переодеваться в домашнюю одежду. Галстук чуть не задушил, даже отпечатки остались на коже, так сильно затянул. Завтрашний выходной попытаюсь провести по-королевски. Да уж, друзей у меня не имеется в наличии. Неважно, одиночество – мой конёк. Завести что ли собаку? Никогда не ухаживал за домашними питомцами, но видимо, время пришло.