Господин Никто

Клаусу шесть. И тогда к нему впервые приходит мертвец, беззвучно шагая бестелесными ногами по полу. Хотя, скорее всего они приходили и раньше, но детский мозг Клауса просто этого не воспринимал. В таком возрасте дети ещё не знают о смерти, не знают, насколько жесток мир, в котором они живут. Тогда это была всего лишь страшилка, и от пугающих глаз, которые выглядывали из приоткрытого шкафа, четвёртый мог спрятаться просто закутавшись в одеяло с головой. Клаус не знал о смерти и предпочёл бы дальше оставаться в неведении. Но ему пришлось повзрослеть немного раньше своих братьев и сестёр. Мужчина стоит в дверном проёме его комнаты. Его одежда насквозь пропитана кровью и в коридоре, за его спиной, виднеются алые следы. Он подходит всё ближе и ближе, еле передвигая ноги, и останавливается перед кроватью Клауса, угрюмо нависая над ним. Мальчик видит, что у мужчины пробита голова — в черепе огромная дыра. Призрак смотрит пустым взглядом в лицо Клауса. Клаус чувствует, как внутри разливаются волны страха — от солнечного сплетения до немеющих мышц. Мерзкий комок застревает в его горле, с трудом пропуская воздух по гортани, кровь стынет в жилах, а тело просто не может двигаться, словно мальчишку парализовало. Он даже не может закрыть глаза. — Кл-а-аус, — говорит мужчина, точнее, пытается говорить - его посиневшие губы еле шевелятся, нижняя челюсть сломана и отвисает, и рот превращается в черную зияющую дыру. Из горла призрака, вместо имени Клауса, выходит какой-то свистящий пугающий звук. — М-мееняя зов-ввуут… — Нет, — отчаянно шепчет Клаус, перебивая несвязный поток чужой речи, — тебя здесь нет. По лицу мальчика струятся горячие слезы, хрустальные капли обжигают бледные щёки, стекая вниз, срываясь на сомкнутые колени. Клаус впивается ногтями в ладони так сильно, что прорывает кожу до кровавых полумесяцев. «Боль должна помочь», — думает Клаус. Но разве такие мысли должны приходить в голову шестилетнего ребёнка? — Кла-у-с, — свистящим шёпотом. И Клаус с ужасом замечает, как к нему тянется окровавленная рука. Мальчик начинает кричать во все горло, на весь дом, срывая голос так сильно, что его крик превращается в протяжный хрип. Клаус кричит, кричит и кричит, не помня себя от дикого страха. Он слышит шаги в коридоре, настоящие, которые отдаются звуком по скрипящим половицам, но легче почему-то не становится. — Разойдитесь по комнатам, — доносится хриплый, недовольный голос отца и тихие голоса его братьев и сестёр, — быстро. Они уходят — шаги стихают и Клаус снова остаётся один. Клаус бьётся в истерике. Ему страшно, его пронизывает пульсирующая дрожь и он, как мантру шепчет: «нет, тебя нет, нет». Клаус нервно утирает слёзы и солёная вода щиплет свежие ранки на ладонях. Кто-то хватает его за запястье, сжимает сильно, буквально, до синяков на бледной коже, и грубо дёргает на себя. Больно. Паника накрывает Клауса с головой. Мертвец схватил его. — НЕЕТ! — кричит Клаус, — отпусти меня! И дёргается, словно в конвульсиях, слёзы застилают глаза и он ничего не видит. — Успокойся, — знакомый грубый голос. Быстрый взмах рукой и на щеку мальчика опускается чужая ладонь. Боль оглушает набатом со всех сторон. Сильный удар обжигает кожу, челюсть, кажется, легонько хрустнула, и кислород застывает в лёгких. Клаусу страшно, Клаусу невыносимо больно, Клаусу нечем дышать. — Успокоился, чёрт возьми? — спрашивает отец, вздергивая его ещё раз. Клаус молчит, смотря в безучастное лицо отца. Истерика отняла у него все силы, и в голове где-то отвратительно звенит: тук-тук. Это сводит с ума, только Клаус ещё не может этого понять, и думает, что ему просто не нравится этот тикающий звук. — Отвечай, — Реджинальд все ещё крепко держит его за запястье и Клаус, кажется, перестаёт чувствовать собственную руку. — Да, — выдыхает Клаус, не узнавая свой хриплый дрожащий голос. Голосовые связки болят. Отец, наконец, отпускает его. Клаус безвольно оседает на кровати, горящая от удара щека прикладывается на ледяную подушку и становится немного легче. Боль постепенно уходит. Клаус пытается снова начать дышать. — Больше не ори, номер четыре, ты будишь остальных детей. И возьми свою способность, наконец, под контроль, пока этим не занялся я. У тебя всё еще есть шанс доказать мне, что ты не самое большое моё разочарование. Пока Реджинальд говорил это, ни один мускул на его лице не дрогнул. Клаус в темноте плохо видит лицо отца, но уверен практически на сто процентов, что эмоций там просто нет. А в голосе звучит только презрение и недовольство. От Клауса слишком много проблем. Отец выходит из комнаты, а Клаус закрывает слезящиеся глаза, и его обессиленное тело просто проваливается в темноту. Утром Клаус смотрит в зеркало — глаза красные, на скуле красуется огромный синяк, а на запястье чужие отпечатки пальцев. За завтраком никто из его братьев и сестёр даже не спрашивают, что с ним вчера случилось, может быть понимают, что стоит молчать, а может им просто всё равно. Это же Клаус. Клаус улыбается, и со смехом в голосе говорит, что упал. Отец бросает на него укоризненный взгляд. Остальные продолжают спокойно есть, даже не отрывая глаз от тарелки. И только Ваня смотрит на него с каким-то сочувствием. Но не нужна ему её жалость — она обычная, она всё равно его не поймёт. Клаус хмыкает. На протяжении нескольких лет, Клаус всё также кричит по ночам, но с каждым годом все тише и тише. Он начинает меньше спать и не выключает свет в своей комнате, стараясь не попасться отцу. Клаус всё также получает наказания чаще остальных, чаще всех ловит неодобрительный взгляд отца. Клаус начинает ненавидеть себя. И Клаус все также носит статус «самое большое разочарование». *** Клаусу тринадцать и на его руке появляется рисунок, который насквозь пропитал чернилами его кожу. У всех уникальных детей в этом доме появляется татуировка. Клаус словно в прострации смотрит на лица братьев и сестры, но единственное, что он запомнил с того дня — это Эллисон, которая плакала в плечо Лютера. Возможно потому, что Клаусу тоже хотелось плакать, потому что ему тоже было страшно и больно, но только ему нельзя, ведь он же парень и, увидь отец блестящие слёзы на его лице, то ему бы точно не поздоровилось. Им всем только тринадцать, они всё ещё дети, но на их запястьях уже красуется клеймо принадлежности. Академия Амбрелла. *** Клаусу четырнадцать. И он понимает, что ему нравится одежда Эллисон. Особенно её плиссированные юбки, особенно серебристого оттенка, который волшебно блестит, если на него попадают лучи солнца. Клаус замечает это, когда в очередной раз, без спроса заходит в комнату сестры — ткань, лежащая на кровати, кажется, переливается так ярко, что отражается в его зелёных, горящих от восторга глазах. Обычно она громко возмущалась, почти что крича, чтобы он немедленно ушёл, но в тот день, когда Клаус внезапно сказал «твоя юбка выглядит просто прекрасно», Эллисон смущённо улыбнулась, ответив «спасибо». Больше девушка не пыталась его выгнать. Когда Эллисон в хорошем настроении, она позволяла брать эту серебристую плиссированную юбку, и, когда Клаус надевал её, то чувствовал себя невероятно счастливым. Чуть позже Эллисон подарила её четвёртому. Клаусу шло невероятно. У него узкая, словно у девушки, талия, и длинные стройные ноги — юбки сидели на нем идеально. Будто бы были сшиты специально для него. Клаусу четырнадцать и он внимательно смотрит на ухоженные руки его мамы — её ногти накрашены красным глянцевым лаком. Все они давно и прекрасно знают, что Грейс робот и четвёртый признает, отец постарался на славу при её создании — учёл даже такую маленькую деталь, как цвет лака для ногтей. Клаус понимает, что ему это нравится. Он тоже хочет красить ногти, но только чёрным цветом. Пока Эллисон не видит, Клаус берет у неё маленький чёрный флакончик. Этим же вечером, парень красит ногти и получается, мягко говоря, отвратительно. Лак неаккуратными, засохшими пятнами выделялся на бледной коже, а на правой руке все было в разы хуже. Со временем, Клаус, конечно, приноровился. Порой ему помогала красить ногти Эллисон. Им нравилось проводить время вместе, но сестра смеялась над ним — не с отвращением, не со злобой, просто она его не понимала. Пару раз ему красила ногти Ваня. Она делала это абсолютно молча, печальными глазами смотря куда-то в пустоту, и она очень нежно трогала его за руки. Это казалось даже приятным. Но с ней было некомфортно. Клаус сидел на её кровати, прожигая взглядом свои чёрные ногти — красиво накрашенные, благодаря седьмой, и испытывал непонятно откуда взявшееся чувство вины. За то, что они плохого общались с ней в детстве, за то, что сейчас мало, что изменилось. Клаус пытается убедить себя — это отец виноват в пропасти между ними и, отчасти это, конечно же, правда, но отчасти они сами не хотели с ней играть. Ведь Ваня слишком тихая, и единственное, что есть в ней громкого — это её музыка. Клаусу четырнадцать и ему нравится стоять перед зеркалом, пытаясь ровно подвести нижние веки подводкой и накраситься чёрными тенями. Палетку он тоже берет у Эллисон, которая за этот год уже привыкла к тому, что её вещи внезапно пропадают. Тени делают его бледное лицо более выразительным, но гораздо более мёртвым, похожим на призраков, которые посещают его с завидной периодичностью. Парню нравится — он становится теми, кто его так часто окружает. Клаусу четырнадцать и ему, кажется, начинает нравиться Диего. Отвратительно, отвратительно, отвратительно... Клаус тайком смотрит, как его брат тренируется в своей комнате, отмечая, как перекатываются начавшие появляться мышцы под чёрной футболкой, и дышать становится слишком тяжело. Клаусу хочется сгореть. Диего красивый, у него много фанаток девчонок, и впервые Клаус за что-то благодарен отцу — он не разрешает им всем общаться с этими людьми. Им всем четырнадцать. Диего и Лютер меняются больше всех. Внешне. Отец даёт им неимоверное количество физических упражнений, заставляет заниматься до изнеможения и постепенно их тела становятся чертовски рельефными. Смотреть на номер два Клаусу становится просто невыносимо — подростковые гормоны дают о себе знать, а в душе непонятно свербит. Бэн и Пятый периодически занимаются вместе с Диего и Лютером, но их программа гораздо более щадящая. Для их способностей все же не повредит закалённое тело. Но только у Клауса всё не так. Он не тренируется со всеми — ему нужно укреплять разум. Реджинальд устал от его провалов. Отец запирает Клауса в тёмной комнате, и она похожа на склеп — похожа на место, где четвертый мог бы умереть. Его окружает темнота, которую, буквально, можно осязать, которая заполнила собой все пространство комнаты и даже лёгкие Клауса — ему нечем дышать. Он задыхается. Его окружают изуродованные лица, постоянно прибавляющиеся, все новые и новые, кажется, что их уже больше сотни. Его окружают громкие голоса, умоляющие и зовущие его по имени и шелестящие по полу шаги. Всё это морально убивает. Клаусу все ещё невероятно страшно, он кричит так громко, что горло начинает болеть. Его никто не слышит. Он уже просто не выдерживает. Клаусу четырнадцать и он боится окончательно сойти с ума. *** Клаусу пятнадцать. А Бэну нет. Бэн умирает на одной из миссий и всех, каждого в этом огромном доме это подкашивает, почти всех — у Реджинальда Харгривза, как обычно, нет ни единой эмоции на лице. Эллисон льёт слезы и, когда она говорит, то её голос надломленно срывается. Ваня молчит, опустив печальные глаза в пол. Диего злится и с каждым днем всё больше ненавидит их отца. Лютер делает вид, будто всё в порядке. Пятый игнорирует всё и всех, и у него, кажется, имеется собственный счастливый мир, в котором остальным места нет. А Клаус просто сходит с ума. Они с Бэном общались лучше всех — он слушал все разговоры Клауса, даже не пытаясь его заткнуть. Ужас — это прозвище ему дал Клаус, кажется, даже знал о его влюблённости в Диего. И он не осуждал. Все они до сих пор пытаются пережить эту утрату, и только Клаусу хуже всего — он боится, что Бэн однажды навестит его. Справиться с этим будет чертовски трудно. Клаусу пятнадцать и он, наконец, знакомится с депрессией. Она вежливо пожимает ему руку и, по началу эта встреча выглядит даже милой, всего лишь с лёгким оттенком грусти, но затем она вцепляется когтями в его ладонь, забирается под кожу и не желает расставаться. Клаус в тайне от отца покупает себе таблетки и они, кажется, ненадолго помогают избавиться от видений. Клаус чувствует что-то похожее на радость, становится чуть легче дышать. Он наконец начинает нормально спать по ночам. Пятый, Диего, Лютер, даже Эллисон теперь смотрят на него странно. Почти осуждающе. Клаус изменился. Нет, чёрт возьми, он просто вырос. Они его не понимают. Даже не пытаются. Ваня тоже не понимает, но в её взгляде почему-то нет странной неприязни. Похоже, она тоже ощутила отвратительный вкус этого взросления. Клаусу пятнадцать и у него начинается очередное тусклое утро. Завтрак с отцом, как обычно, по расписанию, и парень принципиально спускается вниз в серебристой плиссированной юбке — до этого он никогда не показывался в таком виде Реджинальду. Чёрный лак на ногтях облупился, а тени неровно лежат на веках — руки у Клауса нещадно трясутся, когда он пытается накраситься. Эксцентрично. — Доброе утро, — говорит Клаус. Ответ от своих «родственников» он всё же получает. — Доброе. — Во что ты вырядился, номер четыре? — злобно шипит отец, а взгляд у него такой… Его не описать словами. Даже когда Диего не слушает приказы Лютера или же его самого, даже когда Ваня опять лезет не в своё дело, даже когда Пятый самовольничает, такого взгляда у отца не бывает. Он тёмный, а в глубине чернильного зрачка плещется что-то напоминающее безумие. — О, отец, разве не видно - это плиссированная юбка. Не правда ли она прекрасна? — спрашивает Клаус, криво улыбаясь. — Садись есть, номер четыре, — говорит Реджинальд, и его голос пугающе спокоен. Клаус слушается. Всё идёт своим чередом. Удар сбоку оглушающе громкий, заставляет всех легонько вздрогнуть — это Пятый от злости воткнул нож в деревянный стол. Пятый молчит, терпеливо ожидая пока отец обратит на него внимание. Реджинальд поднимает на него недовольный взгляд, продолжая невозмутимо резать мясо, лежащее на тарелке. Пятый хмурится, говорит, что он готов, что он может, хочет, что он справится с путешествиями во времени. От отца исходят, буквально ощутимые волны холодной ярости, и он отвечает непреклонное «нет». Пятого это злит ещё больше. Отказ. Недоверие. Парень выбегает из дома, слыша крики, летящие в спину — это его не останавливает. Пятый исчезает и больше не возвращается. Никто в доме об этом не говорит, по крайней мере, не в присутствии отца — у него все тоже непроницаемое выражание лица, и единственное, что он делает — это вешает портрет пятого в главном зале. И это единственное напоминание, что Пятый вообще существовал. Клаусу пятнадцать и он теряет ещё одного брата.