Господин Никто

Клаусу все ещё шестнадцать и этот год длится целую вечность. Тянется вязко и тягуче, невероятно медленно — за это время Клаус научился незаметно красть из дома вещи, меняя их на наркотики, за это время Клаус успел попробовать огромное количество таблеток самых разных цветов. Клаус уже не помнит ни одного дня, когда был не под чем-то, не помнит времени, когда его разум был кристально чист и перед глазами не было мутной пелены. И его это полностью устраивает. Но единственное, что Клаус прекрасно помнит — день, когда он переспал с Диего. Это воспоминание словно вырезано на внутренней стороне его век и не даёт покоя, постоянно кровоточа и застилая алым маревом взор. Или нет? В тот день Клаус проснулся ночью один, он проснулся в своей комнате, совершенно не ощущая тепла, исходящего от чужого тела несколько часов назад. Это был сон? Просто сон, только невероятно реалистичный и запоминающийся, приятный и такой желанный. Сладкие мгновения за секунду становятся отвратительно горькими, и эта горечь течёт по венам, сухожилиям, бурлит где-то под кожей, добирается даже до пищевода и Клауса начинает тошнить от этого привкуса на корне языка. Привкуса надежды. Клаус, кажется, словил очередной приход и осознать это оказалось слишком тяжело. Депрессия, от которой четвёртый с трудом ненадолго избавлялся — максимум на пару недель, в ту ночь вновь навестила его, обхватывая тонкую шею ледяными руками, начиная душить с мерзкой ухмылкой. Депрессия принесла с собой отчаяние и боль, и эти отвратительные чувства накрыли Клауса с головой. Сопротивляться этому напору у парня нет сил, никогда не было и вряд ли они вообще когда-нибудь у него появятся. Клаус слабый и никчёмный, он являет собой живое воплощение разочарования, в котором парня постоянно упрекает его отец. Клаус помнит каждое слово, срывающееся с тонких губ Реджинальда, но наркотики помогают вытеснить эти вещи из головы. Клаус помнит все взгляды непонимания, брошенные на него его же «родственниками». В ту ночь Клаус дрожащими руками достаёт из тумбочки у кровати маленький пакетик, вытряхивает из него несколько таблеток и незамедлительно отправляет их себе в рот. Проходит несколько минут и становится легче, Клаус ложится на кровать на бок, подгибает ноги под себя, сворачиваясь в позу эмбриона. Клаус не хотел проснуться в одиночестве, его сон был настолько реалистичен, что вернуться в жестокую реальность парень был не готов. Из-под приоткрытых век, по щеке стекает маленькая слезинка и, как только она достигает подушки, четвёртый окончательно закрывает глаза и погружается в темноту. Проснуться утром тяжело — голова невыносимо гудит, тело слабое и неповоротливое из-за принятых недавно седативных, но это всё равно лучше, чем вообще не спать из-за кошмарных видений. Клаус не любит своё отражение в зеркале. Он худой и нескладный, у него просвечиваются ребра сквозь тонкую бледную кожу и видны тонкие переплетения голубоватых вен. Вообще его фигура слишком женственная. Клаус совершенно не похож на своих братьев (на тех, которые ещё живы) Клаус себя ненавидит. Но он всё равно каждое утро упорно продолжает подходить к зеркалу. Что Клаус ожидает там увидеть, он не знает, но, вглядываясь в своё отражение, единственное, что он замечает — это абсолютную пустоту в глазах. Уже почти год в его чернильных зрачках плещется отвратительная бездна, которая, кажется, распространяется по всему организму, пожирая его изнутри. Но именно сегодня Клаус видит отличия. На его шее виднеется «ожерелье» из кровавых засосов и отпечатков чужих пальцев, а ещё Клаус наконец чувствует, что горло невыносимо болит — таблетки начинают немного отпускать. — Это не сон, — хрипит четвёртый, проводя тонким пальцем по следам вчерашней ночи. Клаусу тяжело даже говорить. Клаусу шестнадцать и в его глазах впервые за долгое время загораются настоящие искры. Теперь Клаус носит тонкий чёрный ажурный шарф на шее, но никто уже не придает этому значения. Все привыкли к его эпатажности и Клаус рад, что обстоятельства именно так и сложились. Лишние вопросы ему точно не нужны. Четвёртый замечает, что Диего оценил его внешний вид — лёгкая ухмылка и горящие нескрываемой похотью глаза тому подтверждение. Номеру два невероятно сильно нравится осознавать, что именно скрывается под лёгкой тканью, ему нравится единственному знать, почему же у Клауса настолько хриплый, сорванный голос. Теперь они часто запираются в комнатах друг друга. Клаус всегда приходит первым. Возможно, потому что боится, что Диего не придёт, а, может, просто не оставляет брату шанс опередить его. Это, в принципе, не важно. Диего всегда впускает Клауса в свою комнату, и всегда рад его видеть, точнее, трогать, ощущая под пальцами прохладную кожу. Клаус всегда старается стонать как можно тише, утыкаясь лицом в подушку или в чужую ладонь, закрывающую ему рот и перекрывающую доступ к кислороду. Диего обычно рычит сквозь зубы, говоря ему на ухо всякую пошлую ересь. «Как же я хочу тебя, Клаус» Клаус верит ему, обхватывая руками шею, чтобы быть ещё ближе. Клаус отвечает взаимностью. Четвёртый часто становится на колени перед Диего, с щенячьей преданностью смотря на брата снизу вверх. «Да, Клаус, бери глубже» — рука Диего грубо дёргает его за волосы, и четвёртый слушается, делая, как велят. Клаус просто рад, что Диего обращает на него внимание. Когда они вместе, Клаус старается уменьшить количество таблеток в своей ладони. Ему хочется быть счастливым без наркотиков хотя бы ненадолго. Это длится несколько месяцев, и им обоим это нравится. Они выпускают пар и получают удовольствие. Но Клаусу все ещё шестнадцать, и он совершенно не понимает, что происходит между ними. Точнее, происходит ли вообще? Диего с ним не говорит об их «отношениях», Диего, в принципе, не говорит ничего, кроме «Клаус, как же я тебя хочу». Однажды у второго вырвалось «Клаус, ты такой красивый», шёпотом, на грани слышимости, в тот момент, когда Клаус сидел на чужих бёдрах, насаживаясь на стоящий член брата. У Клауса в душе защемило от этих слов, его руки, упирающиеся в грудь Диего чуть ли не подвернулись, хотелось плакать и улыбаться одновременно, но Диего, кажется, даже не заметил того, что произнёс. Он просто схватил Клауса за ягодицы, сильнее насаживая на себя, продолжая шептать что-то одними лишь губами. Клаус решил, что ему достаточно этого, но оказался чертовски неправ. Они все также ничего не обсуждают, ни о чем не говорят, а просто трахаются. И Клаусу больно, Клауса это убивает. Что же у него все-таки с Диего? Клаус не хочет думать, что всего лишь бездушный секс, но мысли лезут в голову и их натиск настолько силен, что в душе начинает болезненно свербить — для Диего, это все, наверное, абсолютно ничего не значит. Клаус, конечно же, не может быть уверен в этом, но Диего не говорит ему ни слова, и вне их комнат делает вид, будто все, как обычно. Будто их ничего не связывает. Порой Диего задерживает взгляд на Клаусе, и четвёртый хочет, очень хочет увидеть что-то в чужих глазах, что-то вроде чувств, но почему-то ничего не видит. Может, плохо смотрит? Может это потому, что его собственные зелёные глаза подернуты мутной пеленой? Клаус не знает, а сил или смелости завести этот разговор у него просто нет. Он же Клаус — никчёмный, безвольный и потакающий собственным слабостям, единственное, что он может — глотать слёзы, закидывая в рот очередную порцию таблеток. Единственное, что он может — это продолжать приходить к Диего каждую ночь, эгоистично надеясь получить хоть толику тепла. Клаусу шестнадцать и он не знает, что такое любовь. ——— Чуть больше, чем через неделю Клаусу, его братьям и сёстрам исполнится семнадцать. Почти всем. Ведь пятый до сих пор не вернулся, на самом деле они все давно потеряли надежду на его возвращение, хотя, возможно, только Ваня искренне верит в это, включая по ночам свет в гостиной и оставляя на полу чашку с молоком и печеньями. Ведь Бэн мертв уже практически два года. И это одна из веских причин, почему однажды Клаус увеличивает дозу наркотиков — с каждым днём он всё сильнее боится встретить Бэна, боится увидеть его окровавленное тело и услышать его голос в своей голове, пока все остальные даже не будут подозревать о его присутствии. Клаус понимает, что не готов к этому. Клаус боится, что никогда не будет готов. До первого октября осталось всего девять дней, скоро они будут практически взрослыми. Но считается ли, что Клаус повзрослел ещё в шесть лет или только, сменяющаяся каждый год, цифра даёт ему право называться взрослым? Ответа на этот вопрос нет. Тик-так — звенят невидимые часы у Клауса в голове. Тик-так. Этот звук сводит с ума, воображаемая минутная стрелочка в мозгу четвёртого наконец достигает половины на циферблате, перекрывая собой часовую. Кончики пальцев начинают дрожать. Всё по расписанию — очередной приход. Клаус лежит на кровати, чувствуя, как постепенно холодеют конечности. Клаусу кажется, будто он лежит в огромном стынущем бассейне — то ли он тонет, оседая на его дно, то ли просто вмерзает в лёд. Клаус чувствует, что дышать становится тяжелей, так, словно на его грудной клетке лежит огромный булыжник, ещё чуть чуть и он проломит ребра. В лёгких не хватает кислорода и Клаус начинает кашлять так сильно, словно захлебывается собственной кровью. Побочные эффекты наркотической зависимости. Клаус привык. И терпит просто потому, что он не хочет вставать с постели. Клаус думает, что сейчас Лютер, Диего и Эллисон на каком-то опасном задании, рискуют своей жизнью, делая что-то на благо общества. А дома — он, Ваня и их отец. Клаус совершенно не замечает, что последние несколько месяцев Реджинальд странно на него смотрит — долго, изучающе (хотя, к этому взгляду четвёртый привык с детства), возможно немного презрительно щуря стеклянные голубые глаза. Реджинальд смотрит так, как будто думает о чем-то плохом, но, разве в его голове хоть когда-то были хорошие мысли? Клаус не замечает, что его тренировок стало так мало, что их число стремительно приблизилось к нулю. И ещё Клаусу абсолютно наплевать, что его больше не отправляют на миссии. Он не герой и никогда не желал им быть, да и способность ему досталась определённо неподходящая для подвигов. В отличие от того же Диего или Лютера. И в отличие от Вани, которая хотела бы быть, как они все, хотела бы быть «особенной», хотела бы «спасать» мир и ходить на задания, то Клаус готов был отдать все, что угодно, лишь стать обычным человеком. Лишь бы хоть раз в своей жизни закрыть глаза, не принимая перед этим таблеток, и не увидеть чужие изуродованные лица, хоть раз в жизни попытаться заснуть в тишине, а не под ужасающие крики, погибших в муках людей. Ваня сама не понимает, какой отвратительно сложной судьбы, она себе желает. «Ты будешь мешаться им под ногами, номер четыре», — говорит Реджинальд, когда Клаус собирается пойти на задания вместе с братьями и сестрой. Отец кладёт руку на его плечо и, возможно, специально слишком сильно сжимает ладонь, оставляя на бледной коже отпечатки пальцев — Клаус все равно особо ничего не почувствовал; таблетки, на которых он сидит, отлично выполняют свою работу. Это было несколько месяцев назад и единственное, как Клаус отреагировал — лёгким киванием головы. Он только рад никуда не идти. Клаус выныривает из воспоминаний, и все-таки встаёт с постели, хоть и с некоторым трудом. Парень открывает шкафчик и достаёт из него баночку с белыми таблетками, которые глухо ударяются о пластмассовые стенки. Клаус толчёт дрожащими руками оксикодон на деревянной поверхности с помощью какой-то тонкой железки, сворачивает мятый лист бумаги, и не думая ни секунды, вдыхает собственноручно созданный порошок. Клаусу почти семнадцать и он в очередной раз поддаётся собственной слабости. Накрывает почти сразу же — тело расслабляется, в голове появляется мягкий туман, на подкорке сознания ярким импульсом бьётся приближающаяся эйфория, и Клаус умиротворенно улыбается. Проходит минут пятнадцать, и парень, словно через толщу воды слышит, как хлопает входная дверь их огромного и чертовски одинокого особняка. «Грустные одинокие дети в грустном одиноком доме», — усмехается Клаус. Слышатся резкие шаги по мраморной поверхности. У Клауса нет ни сил, ни желания спускаться вниз, встречая «героев». Главное, что четвёртый наконец слышит голос Диего, хотя и недовольный и несколько злой — неважно. Диего жив, а значит можно спокойно выдохнуть. Клаусу почти семнадцать и единственное, чего он боится больше собственных видений — смерти Диего. Клаус не готов видеть его мёртвым. Диего никогда не думает головой, обычно им движут голые инстинкты, бурлящие чувства, которые застилают пеленой глаза и сжигающие эмоции — ненадёжные вещи, которые идут вразрез со здравым смыслом. Однажды Клаус, когда Диего уходил на очередную опасную миссию, заглянул в чужие карие глаза и попросил брата вернуться живым. Так и сказал, на грани слышимости, полушепотом — «пожалуйста, не умри сегодня». Сказал случайно, само вырвалось, Клаус никогда не умел держать язык за зубами. И не разрывая контакта глаз, зачем-то провел пальцем по щеке Диего, чувствуя кожей лёгкую щетину. Хоть они и занимаются сексом почти каждую ночь, но такие прикосновения вне их комнат, все ещё кажутся странными. Возможно, только Клаусу. Тогда Диего легонько усмехнулся, обхватил ладонь Клауса своей рукой и пообещал не умереть, смотря прямо в чернильные слезящиеся зрачки своего брата, видя на самой их глубине свое расплывчатое отражение. По крайней мере, четвёртый надеется, что Диего именно пообещал, ведь его слова звучали так искренне, а не просто сказал первое, что пришло в голову, лишь бы Клаус успокоился. Пока Диего держит свое слово, и Клаус надеется, что это «пока» будет вечным. Четвёртый рад, что сейчас с Диего все в порядке. В относительном порядке — номер два быстро проносится мимо комнаты Клауса, злобно шепча в адрес Лютера что-то вроде «это из-за тебя та девушка умерла». И почему мозг Клауса среагировал именно на эту фразу, думать совершенно не хочется. Клаус не хочет чувствовать себя причастным к этой ситуации, не хочет думать, что он, возможно, может как-то помочь своей способностью. Ведь, на самом деле, он не может. Он же слабак, он же только мешается под ногами. Через несколько секунд слышатся ещё одни шаги, не менее резкие и стремительные — коридоре почти затевается драка; громкие крики разносятся по коридору, потом несколько глухих ударов об стену, а затем, словно из ниоткуда, возникает недовольный голос Эллисон. Девушка разнимает Лютера и Диего, и Клаус в какой-то мере даже благодарен ей за это — голова начинает невыносимо болеть от шума, а эти двое настолько громкие, что могут перекричать даже голоса в мозгу четвёртого. Клаус что, зря принимает таблетки ради тишины в собственной голове? Проходит несколько минут, в соседней комнате хлопает дверь и наконец приходит долгожданное спокойствие — Клаус умиротворенно закрывает глаза, погружаясь в мягкую темноту.