Император и Ассасин

Глава 5 Раскрывшееся расслабленное тело снова напряглось, но уже в предвкушении разрядки – в спазме накопившегося удовольствия. Император, давно потеряв все самообладание, застонал, обеими руками обнял Ассасина за плечи, и сжал его ногами, как ракушка - сжимает свои створки. Всеми конечностями вцепился в сильное тело, чтобы прижаться ближе и притянуть крепче, как бы безмолвно приказывая «еще, глубже, не останавливайся!» И Ассасин не разочаровал его. Створки раковины удерживали его, упрашивали остаться внутри и найти заветную жемчужину. Внезапный оргазм, наконец, настиг его, и, как приливная волна, унес в пучины удовольствия. Император громко застонал и мелко задрожал. Ассасин раздвинул его губы большим пальцем, растерев выступившую каплю крови, и коснулся подрагивающего языка. Движения бедер потеряли размеренность и стали быстрее – Ассасин, полностью изможденный, входил так глубоко, как только мог, как будто желал достать до самого чрева. Кончая, он взял член Императора, и принялся грубо ласкать. Император вскрикнул, помрачающая сознание волна снова захлестнула его, и из его глаз полились слезы. Когда Ассасин кончил внутрь него, несколько капель семени попали ему на ладонь. Несколько мгновений царила тишина. Ассасин распластался на Императоре, и комнату наполняли только звуки тяжелого дыхания двоих любовников, сплетенных воедино на кровати. Они погрузились в негу, как в теплые волны, омывающие их с головы до пят, и очертания комнаты вокруг расплылись, затем и вовсе пропадая. Ассасин дивился тому, как по сравнению со всеми предыдущими интрижками, в этот раз он был на седьмом небе от счастья. Он сполз с Императора и лег рядом. Глянув вниз, он заметил, что розовые створки раковины все еще были открыты, и жемчужно-белое семя медленно вытекало наружу, как будто капли прошедшего тропического ливня капают с нежных лепестков цветка – это было невероятно красиво. Ассасин невольно почувствовал гордость за себя, ведь – что бы это ни было - это, наконец, свершилось. Император прикрыл веки, рассеянно смотря куда-то вдаль, и даже когда Ассасин обнял его, он ничего не сказал и даже не пошевелился в ответ. Прошло несколько минут, Император все еще приходил в себя в сильных руках Ассасина. Он часто заморгал, словно очнувшись от забытья, и Ассасин заметил, что в голове у того снова забродили думы, требующие глубокого осмысления, например, о том, как же просто он пал в объятия такого деревенщины. Ассасин легонько поглаживал его спину, ожидая, что он отстранится. Но Император только вздохнул и прильнул к груди Ассасина, устраиваясь поудобнее, видимо, сдаваясь окончательно. Ассасин почувствовал, как жаркие искры фейерверка взорвались где-то внутри и, долетев до головы, озаряли все теплым светом и ударяли по ушам треском. Его щеки зарделись, а в голове словно запела музыка. Он чувствовал себя так, как будто был мертв, а теперь вдруг ожил, или же – никогда не жил, и только теперь, наконец, родился. Если бы Император увидел его лицо, то испугался бы, а, быть может, посмеялся над ним. «Я не… знал, что такое возможно», пробормотал Император. «Я тоже никогда бы не подумал – никто бы не подумал». Ассасин не сказал ничего вслух – только сам себе. Вдруг он осознал, что Император сначала боялся, а потом насладился их соитием. Оказавшись по сути жертвой, он был готов к боли и к тому, чтобы стоически ее перенести, так что… если рассматривать произошедшее как вынужденный поступок, Император имел полное право ненавидеть Ассасина. Так же сильно, как ненавидел собственное тело. «Великий Император» - ни мужчина, ни женщина – чудовище», произнес Император. «Неправда!» вырвалось у Ассасина, «Это неправда». «Что?» «Ты никакое не чудовище», Ассасин рассеянно махнул рукой, «Ты как… ты похож на бога Канлу, тебе знакомо Его имя? Бог войны и плодородия, повелитель смерти и жизни, наш Господин и Мать». Император помолчал, затем сказал: «Я думал, что старый бог народов Северо-запада – женского пола». «Нет, Канла обоих полов», ответил Ассасин, «Когда я родился, меня подбросили на порог Его храма. В тот год на Северо-западе был голод. Храм – не приют для детей, но в тот день было полнолуние, а в полнолуние Канла – Богиня рождения, милосердная Мать, поэтому старейшины взяли меня, и я выжил». «… Сегодня ночью тоже полнолуние», Император грустно улыбнулся, лежа на его груди. «Да, сегодня полнолуние», Ассасин, отозвался, удивленный. Если бы Император не заметил, то он бы не заметил тоже. Он так давно не был на родине, что лик Канлы уже почти забылся, а те дни, когда он охотился в честь богов, казалось, были из прошлой жизни. В первый год гражданской войны восставшие, чтобы снискать милость Империи, разрушили храм и приказали всем почитать лишь верховного бога Империи. Жаль только, что это не помогло получить от Империи помощи, а когда через три года война закончилась, Ассасин прослышал, имперцы отправились на Северо-Запад и вновь отстроили храм. Храм Канлы. Жители Северо-Запада называли Канлу «старым богом», а единого бога Империи «новым богом». Обе веры сосуществовали вместе. «Я должен сказать тебе спасибо», произнес Ассасин, «Э, то есть за храм. Спасибо». Он неуклюже, но искренне поблагодарил Императора, не сразу найдя слова. В это полнолуние он проник в императорский дворец, чтобы убить суверенного короля – человека, который приказал отстроить храм Канлы, положил конец гражданской войне на Северо-Западе, и который избавил Север от холода и голодной смерти. Деньги и продовольствие в помощь Северо-Западу были, возможно, единственным поводом, чтобы Ассасин отправился на задание, он не вспомнил ни о Канле, ни о родине, он слепо уцепился за цель – убить Императора. Всю свою жизнь Ассасин толком не имел своего мнения, плыл по течению, и в общем, жил, почти как животное. И вот теперь, наконец, как будто в тумане забрезжил маячок, и в неразберихе стало ясно, где верх и где низ, и Ассасину вдруг стало стыдно. Он ни о чем не жалел (встреча с Императором стала лучшим событием его жизни), но он чувствовал вину. Император, как будто прочитал его мысли, или уловил их по его сбивчивой речи и молчанию, и сказал: «Ты и сам относишься к себе плохо, как ты можешь ждать хорошего отношения от других людей?» сказал он, «Когда в степи лошади бегут от угрозы, кто может винить их в том, что они скачут, не разбирая дороги?» Он произнес это утвердительным тоном, не для того чтобы утешить, но будучи уверенным в своей правоте, как всегда спокойно и выдержанно. Сказав это, он как будто по праву прощал Ассасину всю его грубость и недалекость, потому что понимал – понимал, почему ему приходилось обнажать клинок и почему у него теперь на руках столько крови, понимал его гнев, который он мог направить только на себя и на весь мир вокруг. Вся жизнь Ассасина была хаосом, и он заслуживал прощения. Ассасин прижался губами к покрывшейся корочкой царапине на шее, чтобы скрыть вырвавшийся всхлип. В этом поцелуе не было страсти, только благодарность. Даже ощутив горячие слезы на своей шее, Император не поднял лица. «В детстве мать наказывала мне всегда носить с собой кинжал», безмятежно начал Император, «Она говорила, что если кто-то узнает мой секрет, то я должен немедленно убить этого человека или себя. Мне кажется, она была бы рада, если бы я себя убил, но все же я был ее единственным сыном, по крайней мере, похоже, что – сыном. Верховный бог говорит нам, родившийся мальчиком становится мужчиной, родившаяся девочкой не меняется - таковы небо и земля; если они не отделены друг от друга, то на земле не будет мира. Но как же быть мне? Ведь я таков от рождения». Не зная, что ответить, Ассасин только крепче обнял Императора. «Итак, мы должны были попытаться жить», Император продолжил, «В четвертом году мы взошли на престол, в шестом году присоединили Север, в десятом году пошли на Юг, сделав имперскими земли, примыкающие к Южно-центрально Китаю. Прошло еще несколько лет, нет, всего один год, и столетнему хаосу междоусобиц был положен конец, земля стала единой и на ней воцарился мир». Голос Императора делался все тише, как будто он уже размышлял вслух. Ассасин перебил его: «Тебе просто не повезло, вот и все». Император усмехнулся. «Тебе не повезло родиться в Империи», продолжид Ассасин, «Если бы ты родился на моей родине, тебе бы поклонялись, как богу. Называли бы тебя Канлой, перерожденным человеком и в то же время богом – спасителем, и все девушки на выданье и неженатые парни окружили бы тебя, надеясь, что ты выберешь кого-то из них – возьмешь в жены или станешь чьей-то невестой…» На этот раз Император радостно улыбнулся, и, получив такой знак одобрения, Ассасин увлеченно продолжил: «И если бы ты никого не выбрал, то остался бы в храме. Моя старшая сестра – сводная, дочь старейшины – ты бы ей точно понравился, она любила умных людей. А если бы какой идиот угрожал тебе, я просто кинул бы его в реку. Как-то раз я бросил ульем в жеребца, укусившего мою сестру…» Он говорил и говорил, пока вдруг не услышал громкий смех Императора. Он смеялся от души, не сдерживаясь, и Ассасин даже почувствовал, как сам трясется от прильнувшего к нему тела, и от этой близости его кости запели. Император не слабо и совсем не учтиво стукнул его по лбу, чтобы он прекратил нести чепуху. Он сам отстранился и толкнул Ассасина, намекая на то, что тому пора одеваться. Ассасину не хотелось вставать, но он повиновался и натянул на плечи протянутое ему китайское одеяние. Император также поднялся, сел на край кровати и нахмурился, приводя в порядок немного порванную одежду и свой растрепанный вид. В тот миг, когда Император застегнул последнюю пуговицу, дверь в покои внезапно распахнулась. Торопясь, в покои вбежали люди, с суровым выражением на лицах, видя перед собой неизвестного врага. Один их них подскочил к Ассасину, и приставил к его шее обоюдоострый меч. Он заметил на нем одежду Императора, и, сбитый с толку, напряженно вглядывался в его лицо. Все застыли на месте, в ужасе глядя друг на друга. Император поднял руку, и капитан охраны встал по стойке смирно, сделал жест, приказывая отойти. Ассасин услышал грохот доспехов за дверями покоев, и то, как замерли в коридоре многочисленные шаги. Здесь были главный прислужник, рыцари и капитан охраны, а снаружи была вооруженная до зубов стража, так что Ассасин даже и не думал уйти живым. Он так и не понял, когда Император успел позвать стражу, может быть, пока они были в ванной? Так или иначе, подумал Ассасин, он по крайней мере дал мне одеться. Непостижимым образом Ассасин был спокоен. Изначально он хотел убить Императора и скрыться, но убийство не свершилось. Однако Ассасин приобрел кое-что несравнимо большее. Не только тепло человеческого тела, но все эти разговоры, трудно выразимые и ценные на вес золота дары судьбы. Впервые за долгие годы Ассасин стал с кем-то настолько близок. Этой ночью его отчаяние и безразличие дали трещину, и если это конец, то это самый милостивый конец. Что касается его народа, то Ассасин совсем за него не тревожился. Зная Императора всего одну ночь, он точно знал, что тот не способен обидеть невинных. Верховный король уже решил помочь Северо-Западу деньгами и продовольствием, так же он поступит и с остальными, чтобы объединить небо и землю, и воплотить в жизнь свое честолюбивое стремление. Меч всадника был все еще у горла Ассасина, но капитан имперской стражи по приказанию Императора дал команду отступить, и сейчас в дверях покоев осталось всего несколько человек. Главный прислужник, разбуженный среди ночи, видимо, окончательно не проснулся, или же статус главного прислужника давался по знатности или выслуге лет, но не по опыту или мудрости – так или иначе, хотя все ворвавшиеся в комнату почувствовали запах секса, лишь он один вслух сказал об этом. Это было плохой идеей, и Император, нахмурившись, посмотрел на него. «Главный прислужник», спокойно произнес он, «Нам есть, что сказать по поводу того, как ваши подчиненные полгода назад изменили систему дворцовой охраны». Через пять минут Император спокойно и размеренно, изысканными словами стал расспрашивать главного прислужника о его магических познаниях и о том, насколько его познания, почерпнутые из трактатов, могли быть полезны в деле, насколько поддержка дворца и вложения были оправданы, и еще о каких-то вещах, о которых Ассасин имел весьма смутное представление. За какие-то пять минут лицо убеленного сединами старца стало красным от стыда, и он рассыпался в извинениях. Когда Император сказал, что не держит на него зла, и отпустил его, он еще более сбивчиво стал заверять его в своей преданности и в том, что все будет исправлено, расплакался, и рассыпаясь в тысячах поклонов, пятясь, удалился из покоев, от страха наверняка позабыв собственное имя, не то что бы сообразив вразумительный ответ Императору. После этого Император приказал оставшимся в покоях слугам закрыть лазейку, сменить стражу, допросить под пыткой некоторых людей, арестовать других… Он распоряжался так быстро и обыденно, как ткачиха быстро и умело сплетает нити в ткань, что, видимо, покушения на жизнь Императора были делом нередким. Ассасин остался стоять в стороне, пораженный увиденным, и не сразу осознал, что его так никто и не тронул. Когда в спальне осталась только мать Императора, Ассасин совсем уверился в том, что бояться ему больше нечего. Все то время, пока она была здесь, она смотрела на Ассасина таким устрашающим взглядом, которого, казалось, не может выдержать ни одно человеческое существо, к тому же в нем было столько ошеломления, как будто Ассасин только что съел ее кошку. Недавно Ассасину довелось убить дикого медведя, а только что он переспал с Императором, но даже достойно пройдя такие испытания судьбы, он не смог вынести ее взгляда и проникся страхом с головы до пят. «Как тебя зовут?» внезапно спросил его Император. Ассасин, прядя в себя, ответил: «Ву-дэ». Император кивнул, и, повернувшись к матери сказал: «Сегодня ночью меня пытались убить, и только благодаря преданному подданному Ву-дэ мне удалось остаться в живым и невредимым», он обратился к ней, серьезно нахмурив брови, и, тем ошеломив Ассасина, продолжил, «Матушка, приготовь Ву-дэ комнату гостя». «Что?», ошарашенно открыл рот Ассасин. «Здесь тебе спать нельзя, по крайней мере сегодня», сказал Император, и Ассасин тут же почувствовал, как взгляд старой Императорши прожигает в его черепе дырку, «Сейчас мы ложимся спать, об остальном поговорим завтра». Закончив, Император зевнул, сбросил с постели одеяло, мокрое от семени, которое сегодня оросило его лоно, и заснул.