Император и Ассасин

Глава 4 «Пойдем на кровать», слабо прошептал Император. Верховный король протянул руку в ожидании. Однако здесь не было слуг или подданных, и Ассасин, не зная этикета, просто притянул Императора к себе, готовый вынести его из воды. Монарх удивленно округлил глаза и чуть не позабыл возмущенно отбиваться, когда Ассасин обхватил его за талию и поднял над водой. Ассасин нарочно разжал руки, и Император, чтобы не упасть обратно в воду, поспешно обхватил его за шею. Нахальный шутник тем временем снова подхватил Императора на руки, как жених – невесту, и покружил. Император, с мокрыми от воды ресницами, посмотрел на Ассасина, молчаливо осуждая его безрассудство. Теперь в его взгляде было больше непосредственности, чем прежде, и Ассасин почувствовал, что они стали ближе. Он скалозубо усмехнулся и, широко шагая, понес Императора прочь из ванной. Спальня немало поразила его. Посредине стояла огромная кровать с балдахином, на стойках которой были искусно вырезаны маньчжурские журавли, деревянное изголовье – инкрустировано медью, а плотный занавес сиял небесно-голубым цветом. Украшенное кистями покрывало было очень толстым. Кровать напоминала исполинский торт, а с Императором, возлежащим на ней – тем более. В груди Ассасина сделалось горячо, и он, как голодный тигр, готов был наброситься на свою добычу тотчас же. Он несколько раз перекатился по перинам, проверяя, достаточно ли места им обоим: кто бы мог подумать, что постель аристократа окажется такой мягкой? Восхищенно ощупав перины вокруг себя, Ассасин повернулся к Императору, довольно улыбаясь. Он услышал тихий вздох. Это Его Императорское Величество, как всегда сдержанно, смеялся над ним, дружелюбно и без намерения обидеть: так усмехается хозяин, когда тянет за поводок заигравшуюся с собственным хвостом собаку. Ассасин впервые увидел, как смеется Император, нарушая этикет, который, похоже, возбранял ему даже улыбаться. Когда Император смеялся, его лицо делалось мягким и открытым, а в уголках глаз появлялись тонкие морщинки и губы казались полнее. Ассасин наклонился поцеловать их, но на полпути передумал, и припал к шее. Красная царапина затянулась и больше не кровоточила. Тело Ассасина же было испещрено шрамами, и, когда он навис над Императором, ему бросилась в глаза эта непохожесть. Наполовину его тело оставалось нетронутым, как чистый холст, и шрамы показались надругательством над этой чистотой. Ассасин снова лизнул царапину, срывая коросту и чувствуя вкус крови. Его губы скользнули ниже и обхватили сосок, который мгновенно затвердел. Ассасин почувствовал вкус пота и услышал биение сердца. Император был очень худым, и без усилий можно было прощупать выступающие ребра, однако живот был мягким. Ассасин с силой погладил его, воображая, что именно в этом месте Император, возможно, выносит его ребенка. Этот образ неимоверно возбудил Ассасина, и его член затвердел. Сколько часов он мог бы провести вот так, неспешно исследуя тело аристократа – губами, языком и руками? Много. Может быть, в следующий раз – если будет следующий раз. Сегодня Ассасин не может ждать. Его руки опустились ниже, осторожно коснулись загадочного отверстия, раздвигая плоть пальцами. Ассасин подхватил ноги Императора, закинул их себе на плечи и направил член. Головка раздвинула створки маленькой раковины, проникла через тонкую плеву – и любовники наконец слились воедино. Пот градом катился с Ассасина, ему казалось, как будто его всего обволакивает нечто, и чужой пульс так громко бился в ушах. Хорошо, как же хорошо, его член внутри Императора, а он сам – одновременно в раю и преисподней, изнывает от желания заполнить собой, пронзить глубже, и до конца постичь эту загадку… «Подожди! Стой, подожди!...» Император жалобно застонал, половины слов Ассасин не смог разобрать, но было и так понятно: Император снова пытался оттолкнуть Ассасина, чем, надо сказать, застал того врасплох. Но теперь, когда стрела выстрелила, даже клинок у горла не смог бы остановить размеренные движения Ассасина, что говорить о молодом человеке, чье слабое тело не знало упражнений, и чьи мольбы вряд ли могли растрогать вряд ли умеющего сочувствовать убийцу, который к тому же никогда не был склонен принимать взвешенные решения. Вот только Император уже не проклинал его, и не умолял – он больше не издал ни звука и, будто очнувшись от кошмара, широко распахнул глаза, напрочь потерявшие фокус, и всем своим телом и лицом выражал одно: Ассасин вспомнил, когда на него находило такое чувство – когда он, напившись в стельку, бросался в драку, а потом продирал глаза неизвестно, где – тогда, в стоках канавы он мог увидеть отражение своего лица и прочитать на нем подобное выражение. Это было истерическое чувство отвращения. В тот же миг, как он понял это, ему пришлось остановиться. Император под ним тяжело дышал, часто моргая, и никак не приходя в себя. Он тупо уставился на Ассасина, испуганный то ли тем, что потерял самообладание, то ли тем, что Ассасин может услышать его страдания. Затем его выражение сделалось благодарным. «Дай мне несколько секунд», сказал Император, силясь успокоить дыхание, вытирая кулаком лицо. Он в нерешительности потянулся к Ассасину, но тот перехватил его руку и положил себе на плечо, и наклонился поцеловать. Даже «язык жестов» верховного короля был предельно ясен и точен, так что слова стали излишни. Руки Ассасина бродили по телу Императора, лаская все: горящее лицо, острые лопатки, покрытую потом кожу, напряженное и закрывшееся лоно… расслабить Императора было, как натянуть тетиву на хрупкий, но тугой лук – нужно было много умения и терпения, благо Ассасин всегда был отменным стрелком. Он дразнил и ласкал его, пока отпор не сменился жадным желанием, пока Император, потеряв голову, не устремился навстречу ему, без памяти отдавшись. Ассасин ласкал член Императора, ублажая и его мужскую, и женскую части – рука влажная от смазки. Император, сам того не замечая, прикусил губу и льнул к его рукам, страстно жаждая – он и сам еще не знал, чего – однако фонтан фантазий, бивший в голове, сейчас, в этой горячке окончательно разогнал его страхи и сомнения. Император, уткнувшись лбом в шею Ассасина и вдавив пятки в его спину, иногда пиная его, задушено стонал. В исполнении его Императорского Величества это можно было считать самым пылким и безоговорочным согласием. Выдержка Ассасина и без того почти закончилась, и как только он понял, что ему можно все, тут же продолжил двигаться, резко и неистово. Император вскрикнул, и метнулся было с кровати, но Ассасин так крепко пригвоздил его к мягкому одеялу, что он не двинулся ни на волосок. Он прикрыл глаза, сжимая пальцы на ногах от удовольствия, а пятками снова впился в широкую спину Ассасина, как будто изо всех сил держался на гарцующей лошади. Огромная кровать заходила ходуном, занавески закачались, а затем и вовсе упали, накрыв любовников. Так что, если бы кто смотрел со стороны, то увидел бы две переплетенные фигуры, и не ясно было, кто есть кто. Когда волна страсти немного схлынула, Император в отместку укусил Ассасина за плечо. Пока тот был занят им, как пахарь – полем, на его вздымающихся мышцах плеч налилась пара красных полумесяцев. Ассасин, переживший множество суровых битв, конечно же вытерпел и это нападение, да и в какое сравнение эта шалость могла идти, скажем, даже со скандалом разгневанной проститутки? Императору никогда еще не приходилось никого кусать, однако он не чувствовал себя виноватым. Он разжал зубы и быстро вдохнул, а потом лизнул следы укусов, как котенок, и у Ассасина по всему телу побежали мурашки – ах, если бы он так лизнул его пониже пояса! Странно, но поначалу, когда он оказался на кровати, у Ассасина заныли зубы от желания оставить кровавую цепочку укусов на коже Императора, или поставить крупный синяк, ущипнув его, чтобы аристократ стыдливо прятал под одеждой следы на безупречной коже, чтобы его глаза наполнились слезами, а красноречивый язычок умолк, когда его хозяин не знает, что соврать. Но как только он заставил кровать плясать по комнате, вдруг захотелось бережно гладить и ласкать Императора, и о том, чтобы пролить хоть каплю его крови не могло быть и речи. Ассасин подумал, может, и вправду, кому-то суждено всю жизнь прожить в богатстве и почестях, а кому-то - испытать все тяготы судьбы. Если бы Император позабыл туфли, то Ассасин расстелился бы перед ним на земле, чтобы тот не запачкал ног. Странно, ведь Ассасин ни во что не ставил знатных и богатых, не был он и подданным Империи, и сегодня он проник в императорский дворец, не иначе, как затем, чтобы убить Императора. Тем более он не считал Императора неприкосновенной фигурой, и его удивило всколыхнувшееся чувство нежности, как будто он увидел бродячую кошку и из жалости вдруг решил взять ее домой.