— mad love.

      AU, в которой каждая ссора супругов не рушит их дворец, а создаёт настоящую крепость.       — Сука, не ори.       По телу Тэхёна липкий страх оседает, волна мурашек спускается до ледяных стоп, заставляя каждую мышцу напрячься, стоит голосу, прокуренному, режущему, не щадящему, проникнуть глубоко под медовую кожу. Он пробирается, скользит лезвием по лёгким, прямиком к колотящемуся сердцу, словно пиявка, впивается, принося мучительную боль. Слова встают в груди, вместе с накапливающейся обидой, пока подступающая влага срывается с пушистых ресниц, разбиваясь о гладкую поверхность.       Гранитная плита, когда-то давно выбранная в семейной идиллии, теперь усыпана тысячами звёзд-капель, хранящих свет ламп столовой комнаты. Понуривши голову омега как сейчас помнит: весенний день, тяжесть каждого шага на последних месяцах беременности, срывающиеся с уст проклятья в адрес узких хайкеров. Помнит супруга, хмурящегося от каждого его вздоха, от очередного болезненного стона.       Помнит, как тот плюёт на ряд правил нахождения в строительном магазине.       Сейчас, в смешке возлюбленного альфа ощущает нарастающую истерику. Тэхён ругался громко, в кураж входя от искр гнева в глазах родных. Но старший бы отдал все богатства, чтобы услышать тот заливистый смех, вызванный спонтанной шалостью: поместил в тележку, катая между рядов торгового зала.       Прошло четыре года, и сейчас они стоят в осколках тарелки, по которой совсем недавно струилась проточная вода вместе с моющим средством.       — Папочка! — детский голос, подобно ветру, прогоняющему нависшую над супругами грозовую тучу, — Я слышала шум, что случилось? — испуганно лепечет омежка, замирая недалеко от родителей.       — Ничего, принцесса, — хриплый голос вмиг становится мягкий, изнеженным, и его обладатель подхватывает малышку на руки, поцелуй на щеке румяной оставляя. — Пойдём, я уложу тебя, Джи-ни, — сладко тянет альфа, унося прочь от взрослого раздора. Он ощущает дрожь в девичьем теле, взволнованность во взгляде ловит, разочаровываясь в себе.       — Вы поругались с папочкой?       “Поругались и ругаемся уже который день”.       — Нет, принцесса, просто очень сложный день на работе, — мягкие щечки дочери оглаживая, утягивая выше одеяло, — Папа сейчас тоже умоется и пойдет спать.       — Но вы кричали, — голос Джихё звонкий, обеспокоенный, а в кукольных глазах блестят подступающие слёзы, которые отец ласково ловит большими пальцами, — И папа… Плакал, он не поранился?       На лице Юнги на мгновение отражается озадаченность: ослеплённый яростью, он не обеспокоился целостностью любимой омеги, разбившей несколько тарелок о тёмный гранит.       — Уверен, наш папа о себе позаботится. А принцессам уже пора спать.       Капризы детские вызывают тягучую боль, внутри разрывая в клочья. Он должен быть рядом с теми, кому плохо, тогда как разорваться между родной кровью и единственным светом?       — Прочтёшь мне сказку на ночь?       Юнги мягко улыбается, зная, что Джи-ни лишь идёт на уступок, и целует своё сокровище в кончик носа.       — Я не знаю детских сказок, но я знаю небылицу, — тяжело вздыхает мужчина, — Как одна особа не взлюбила папу-принца.       Свет в детской гаснет, когда горе-отец слышит умиротворённое дыхание ребёнка, обнявшего большого игрушечного тигра. Вверяя тому охранять сон, Юнги прикрывает дверь, направляясь в сторону столовой, где всё закончилось.       Подрагивающие плечи возлюбленного вызывают у него смешанные чувства: стоило ли играть на чувствах ревнивого омеги ради собственного самоутверждения? Да, младший действительно перегибал с бесконечным потоком расспросов, но разве не за искренность и безмерную любовь в сапфировых глазах, тогда, шесть лет назад, он полюбил Тэхёна?       — Милый, — голос звучит также мягко, как и при обращении к их чаду, — Сладкий, я так виноват, — слова не даются мужчине тяжело: льются сами собой, но лишь по прикосновениям трепетным Тэхён понимает, что происходят от сердца. Тихо всхлипнув, омега отбрасывает губку в раковину, вытирая скомканным вафельным полотенцем руки, пока чужие настойчиво прижимают к крепкой груди. — Ты-       — Ты назвал меня сукой, — прерывает того Ким, — Юн-а, я не понимаю, что делаю не так?       Как только лицо заплаканное встречается с чужим, то не уловить раскаянье в любимых глазах становится невозможным. Мин испуган произошедшим, но во взгляде плещется терпкая любовь и искры возмущения: его свет не прав, он — самое драгоценное, что у него есть. И все неосторожно брошенные слова рассыпаются в бессмыслице перед их собственной сказкой.       — Я такой мудак, — подхватив супруга на руки, они перемещаются к обеденному столу, на который опускают омегу. Юнги, устроившийся подле на стуле, бережно обхватывает ступни замершие, осматривая на повреждение. Тэхён любит ходить босиком, несмотря на все замечания, продолжает шлёпать по холодному граниту, отмахиваясь, стоит к осени начать чаще чихать.       Любит, потому что к вечеру, устроившись на углу дивана из бежевого рогожка, наслаждается теплом рук родных, согревающего по очереди каждую лодыжку.       — Прости меня, Тэ. Но я правда ни с кем не общаюсь, ты можешь проверить мой телефон.       — Мне жаль, — бывший Ким ловит ладонями скулы мягкие, на себя лицо поднимая, чтобы запечатлеть на малиновых губах поцелуй. — Я люблю тебя… Папа-принц.       — Подслушивать не честно, ты не знал? — проводя пальцами под коленной чашечкой. ловя ещё один, но не последний, поцелуй.       Ссора за ссорой, но их замок всегда останется цел.