Голодные призраки

Говорили, что от горя глава клана Цзян выжил из ума и среди бела дня хватает кого ни попадя. Достаточно неосторожного слова, криво нарисованного талисмана, напева флейты, красной ленты в волосах и вот ты уже последователь Темного пути, воплощение коварного старейшины Илин и причина всех бедствий. Со слухами он не спорил — не видел смысла. Ведь в итоге большинство из пойманных ими последователей Темного пути действительно умирали. Цзян Чэн бывал резок в суждениях, вспыльчив и жесток. Как иначе возродить клан и заставить других считаться с Пристанью Лотоса? К чему тут жонглировать словами и подобно Гусу Лань рядиться в светлые одежды? Существовала причина, по которой Цзян Чэн столь жестоко обходился с темными заклинателями, но, когда слухи об этом дошли до Цзинь Гуанъяо, тот лишь мягко пожурил его за несдержанность в чувствах. «Какой пример ты подаешь Цзинь Лину? Быть может, молодому господину стоит насовсем переехать в башню Кои? Тут хотя бы не пытают людей до смерти». «Когда в дело вступает великий Лянь-Фанцзунь, — с ухмылкой бросил Цзян Чэн, — не сыскать даже тела». Перейдя дорогу одному из великих кланов, люди вскоре исчезали. Цзян Чэну хотя бы хватало достоинства не делать вид, что происходило это бесследно. Другим Цзинь Гуанъяо мог задурить голову, Цзян Чэн не питал иллюзий в его отношении. Он хорошо знал, чего стоит управлять великим кланом, особенно если клан поднялся так высоко. Впрочем, племянника Цзинь Гуанъяо, трагично потерявший родного сына в юном возрасте, казалось, любил совершенно искренне, поэтому Цзян Чэну не было дела до пролитой им крови и построенных интриг. Если бы он только знал! Впрочем, нет смысла сожалеть о былом. Темные заклинатели заслуживали смерти. Не за то, что Цзян Чэн видел в них брата — разве кто-то из них, жалких недоучек, мог сравниться с великолепным и жутким создателем Тигриной печати. Не за то, что их крики наполняли радостью его сердце — кровь врагов давно стала точно дурное вино для пропойцы, дразнившая, но не способное утолить жажды. Цзян Чэн убивал их за то, что с самого начала знал, куда ведет брата Темный путь. Знал и ничего не сделал. Когда он вернулся, Вэнь Чао еще дышал. Удивительно, до чего живуча человеческая плоть. Обожженная, местами обглоданная, а где-то покрытая жуткими, незаживающими язвами. В мире заклинателей насчитывалось больше сотни темных проклятий, но существовал предел и у тех казней, что можно обрушить на одного человека. Нельзя умереть тысячью смертей, однако можно заставить слезно молить об единственной. Жестокость пыток была не в том, что тело Вэнь Чао терзали демоны и болезни, а в том, что в нем по-прежнему теплилась жизнь. Если бы его руки все еще могли держать меч, он бы, без сомнений, покончил с собой. Если бы Вэй Ин оставил ему руки. Кто-то более милосердный одним ударом Бичэня прервал бы жизнь несчастного. Поэтому Лань Ванцзи здесь было не место. Это была их месть, та самая, о которой Цзян Чэн страстно молил судьбу, когда Вэнь Чжулю своими грязными руками крошил его золотое ядро и убивал родителей. Клан Цишань Вэнь был настолько жесток в своей ярости, что без разбору перебили всех домочадцев, даже тех, кто не обладал духовной силой. Стариков, детей, служанок. Не пощадили и тех, кто в силу малого возраста не принимал участия в сражении. Пролилось столько крови, что вода в пруду прибрела красный цвет. Иногда лотосы поражала гниль, со стороны они еще могли выглядеть свежими и полными сил, но когда ты брал их в руки, то понимал, что придется вырывать с корнем. Разве не этого они хотели? Разве не такой конец заслуживали чудовища? Разве не должно было сердце петь и наполняться радостью? Глядя на то, каким жалким червем стал Вэнь Чао, Цзян Чэн не мог почувствовать даже злорадства. Перед глазами мутилось от запаха крови. Только что он истратил всю свою злость на яростный спор с Лань Ванцзи — как смел тот лезть в дела чужого клана, тем более, столь бесцеремонно, — но вместе со злостью истаяли и силы. Брат сидел неподвижно, обнимая себя за плечи, флейта лежала на коленях. Призванные им чудовища покорно устроились у его ног. — Вэй Ин, — позвал Цзян Чэн и осторожно потрогал его за плечо. — Брат? Вэй Ин не узнавал его, темное колдовство отняло все силы. Его глаза были темны, словно у мертвеца или демона. Цзян Чэн на мгновение пожалел, что прогнал Лань Ванцзи с его гуцинем. От него мог быть толк — хотя бы раз в жизни, но не бежать же следом, умоляя о помощи несравненного Второго Нефрита Гусу Лань. Что бы он, интересно, тогда о себе возомнил? Что Цзян Чэн согласен с тем, что его родной брат лишился рассудка и должен быть подобно демону заперт в Облачных Глубинах? Что за вздор?! — Я прогнал его, — на ухо прошептал брату Цзян Чэн. — Как ты просил. Наша месть его не касается. Когда они были маленькими, Яньли любила заплетать им волосы в косы. Вот и сейчас Цзян Чэн поймал себя на том, что перебирает слипшиеся от крови волосы Вэй Ина между пальцев в попытке заплести в косу. Тот не реагировал, так и сидел в оцепенении. Цзян Чэн не знал, чем успокоить чужую душу. Куда ему, когда он с трудом управлялся со своей собственной. — Кого? — односложно спросил Вэй Ин. И тут же сам себе ответил. — Извини, я не смогу пока их прогнать. Не уверен, что мне хватит сил призвать их снова. Не бойся, твари не тронут того, в ком есть моя кровь. Они никогда не были братьями по крови, странно, что Вэй Ин забыл об этом. Цзян Чэн не стал поправлять: если бы чудовища могли причинить ему вред, Вэй Ин бы услал его прочь. Только Цзян Чэн бы все равно никуда не пошел. При мысли об этом он улыбнулся. — Пусть остаются, — с напускным равнодушием бросил Цзян Чэн. — Мне-то что. Это ты вечно строил козни против моих собак. Надеюсь, что ты не собираешься притащить этих тварей в Пристань Лотоса? Вдруг им вздумается пугать сестрицу! Пристани Лотоса больше не существовало, а то, что от нее осталось, было осквернено и поругано врагом как трупы его родителей. Жалость, которую Цзян Чэн мог испытывать к Вэнь Чао, исчезла без следа. Он подумал, что они могут поразвлечься. Вместе. Как в детстве, когда на двоих они делили любые игры. Вдруг Вэй Ина это развеселит? Словно чувствуя его настрой, твари зашевелились, поднимая головы. Чуя неладное, Вэнь Чао очнулся и пронзительно закричал. — Не бойся, — снова повторил Вэй Ин для Цзян Чэна. — Они не причинят тебе вреда. Беспокойство брата тогда показалось ему излишним и немного укололо его самолюбие. Не так уж Цзян Чэн и страшился порождений тьмы. Да, с непривычки поначалу они показались ему жуткими, но он заметил, как послушно они замирали под напевами Чэньцин, и подумал, что бояться — кары за свои преступления — стоит только Вэнь Чао. Много лет спустя он понял, что дело было в другом. Призванных тварей до смерти боялся сам Вэй Ин. Если бы Цзян Чэна тогда спросили, какая добродетель делает хорошего главу клану, он бы засмеялся этому идиоту в лицо. На войне нет места добродетелям. В детстве Цзян Чэн часто получал наказание там, где Вэй Ин легко выворачивался хитро и вовремя сказанным словом, он не лукавил, а выставлял правду в выгодном для себя свете, и от этого еще больше хотелось его поколотить, даже если за каждую новую драку их наказывали строже. На войне от искусства обмануть противника зависела твоя жизнь, но обманывать приходилось не только противников, но и союзников. Все последующие годы Цзян Чэна терзала мысль, что, если бы брат не использовал темный путь, было бы куда проще. Они бы просто не выиграли ту войну, а если и выиграли, то никто бы и не вспомнил про некогда влиятельный клан Юньмэн Цзян. Вэй Ин это понимал, Цзян Чэн это понимал, Не Минцзюэ бы вряд ли признал их правоту, но из всех союзников Цзян Чэн отправился на поклон именно к нему. Кому как не главе свирепого клана Цинхэ Не вручать в подарок отрезанную голову Вэнь Чао? К тому же, Не Хуайсан по старой дружбе провел их мимо всех постов прямо в палатку к брату. Лань Сичэнь, Цзинь Гуаншань, да кто угодно задал бы им миллион вопросов. Пока столица была не взята, Вэнь Чао был бы куда полезнее им живым, чем мертвым. К чему горячиться и рубить голову с плеча? Не Минцзюэ лишь протянул руку и покровительственно потрепал Цзян Чэна по голове. — Уверен, твой отец бы точно так же тобою гордился. Выбирай любую должность, я возьму тебя сражаться в свой личный отряд. — Это большая честь, Чифэн-цзунь, но клан Юньмэн Цзян хотел бы попросить вашего дозволения самостоятельно платить свои кровные долги. — И где же твой отряд, герой? Я распоряжусь, чтобы им выделили лучшие палатки и подали еды и питья. «Разве лучших воинов твоего клана не вырезали Вэни, а остальные не трусливо спрятались, предав вассальскую клятву? — словно вопрошал его острый взгляд. — Разве остался там кто-то, кроме тебя?» — Наш отряд с моим братом, Вэй Усянем, — сказал Цзян Чэн. О размере отряда он скромно умолчал. — Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством, Чифэн-цзунь. К тому же, многие наши воины только недавно вступили на тропу самосовершенствования… — Я слышал, что твой брат пропал без вести. Рад, что он ныне пребывает в добром здравии, — заметил Не Минцзюэ. — Однако не так просто за один день вымуштровать бойцов. И все же, если бы ты привел их сюда, я мог бы помочь тебе советом или немного умножить их число за счет своих воинов. За столь короткий срок можно нанять только наемников. Только Не Минцзюэ не знал, что и на это у них не хватило бы денег. Они еще не вернули себе даже Пристань Лотоса. Кроме того, Вэй Усянь до сих пор не отпустил от себя тварей, и надо было действовать, пока от них в бою был толк и не пошли дурные слухи. Если бы Цзян Чэн искал военной помощи, то пришел бы за ней к Лань Сичэню. — Вы можете не беспокоиться, это верные нам люди, которым есть за что мстить клану Вэнь. — Цзян Ваньинь, твой подарок, несомненно, согрел мое сердце, но я не вижу, чем мог бы отплатить вам с братом в ответ. Вы и так полны ярости и гнева. — Мы с братом хотели бы направить усилия наших бойцов туда, где они принесут пользу. Кому как не Чифэн-цзуню знать картину всех боевых действий. — Ты хочешь устроить резню. Ты и твой брат, — ничуть не удивленный этим открытием произнес Не Минцзюэ. — Неудивительно тогда, что вы не пошли c этим Лань Сичэню, а ваши пути с Лань Ванцзи разошлись. Даже мои генералы вряд ли одобрили бы столь опрометчивый курс действий. Вэй Усянь убеждал его, что нрав Цзян Чэна не так уж сильно отличен от Не Минцзюэ. «Он не поверил бы мне, но тебе он должен поверить». Впрочем, Не Минцзюэ, скорее всего, принял бы его брата за темную тварь и, не дав и слова вымолвить, проткнул саблей. Все было зря. Они отловили и покарали практически всех участников отряда Вэнь Чао, но пустоту это не заполнило. Ярость и жажда мести внутри были слишком велики, и Цзян Чэна чувствовал, как без всяких темных заклинаний, они сжирают его изнутри. А каково приходилось его брату, который столь многим пожертвовал? Да что, вообще, Не Минцзюэ, сидевший в своей ставке, понимал в этой войне?! Будь здесь Не Хуайсан, тот пришел бы в ужас от хода его мыслей. Разве Не Минцзюэ не срубил недавно с плеч голову другого сына Вэнь Жоханя? Разве не сражался он храбро с самого первого дня войны? Цзян Чэн в ту минуту совершенно позабыл об этом, он будто ребенок злился на то, что Чифэн-цзунь отказывает ему в праве на кровавую месть. — Есть места, где союзные войска испытывают затруднения, но небольшой диверсионный отряд вполне мог бы совершить чудо, — помедлив, нехотя признал Не Минцзюэ. — Но соваться туда в одиночку — самоубийство. — Я и не буду один, — ответил Цзян Чэн. — Я ведь уже говорил вам, что мы с братом собрали отряд. Не Минцзюэ долго смотрел на него, под его непроницаемым черным взглядом становилось почти так же не по себе, как когда глаза Вэй Усяня напоминали демоническое зеркало, и все же глава клана Не устал. Он моргнул и отвел глаза, а затем достал из-за пазухи небольшую нарисованную карту. Очевидно, кто-то в спешке начертил ее и послал вместе со свежими донесениями. — Надеюсь, твой брат сумеет немного тебя образумить. Если почувствуешь, что добыча вам не по зубам, просите помощи. В детстве они любили наперегонки лазить по деревьям. Вскоре они сделались столь ловкими, что Яньли или отцовским помощникам больше не приходилось их снимать. Вэй Ин однажды в шутку предложил не останавливаться до тех пор, пока они не дотянуться до самого солнца, а то и схватить его руками, принести в Пристань Лотоса, и коли станет жечь руки, бросить в пруд. То-то госпожа Юй удивится! «Но тогда лотосы в пруду сгорят, — возразил Цзян Чэн. — Солнце ведь ужасно горячее». «Тогда мы попросим шицзе сварить из них суп, — беззаботно ответил Вэй Ин. — Целое озеро супа, представляешь?» Глядя на свисающие с веток деревьев трупы в ярких клановых одеждах, Цзян Чэн подумал лишь о том, как же, демоны побери, ему хотелось отведать сестрициного супа. Супа, лечь на циновку и закрыть глаза. Желательно навеки. От невозможности несколько часов нормально выпрямиться ныло все тело. Вэй Ин неподвижно сидел на соседней ветке. В лесу было тихо — вверху над ними шелестела листва, легонько на ветру покачивались трупы, кровь стекала с них и впитывалась в землю, поначалу твари подползали ближе и жадно ее слизывали, но сейчас даже они пресытились — все звери, птицы и насекомые ушли в ужасе перед тем, что сотворили заклинатели. Лес лежал на границах владения клана Юньмэн Цзян, через него проходила одна из крупнейших пограничных дорог, но ни Вэй Ин, ни Цзян Чэн обычно ей не пользовались. Хотя оба помнили, каким было это место, когда его не окутывала зловещая демоническая ци, от которой кровь стыла в жилах. Прежде лес был полон жизни, из добытого в нем дерева местные умельцы делали потрясающей красоты украшения и домашнюю утварь, славящуюся на несколько провинций. Больше ни одна девушка не возьмет в руки гребень, выточенный из ствола дерева, срубленного в мертвом лесу. Так его называли — Лес мертвецов. Любимая тропа клана Вэнь, которую они использовали, чтобы переправлять оружия. С каждым днем использовали все реже. Трупы уже начали гнить. Цзян Чэн пытался испытать угрызения совести, но все что ему хотелось — отведать сестрициного супа. А, и он немного переживал, что, задремав, Вэй Ин свалится со своей ветки. — Не спи, свалишься. — Шицзе меня поймает, — уверенно заявил Вэй Ин. — Ну, или ты. Цзян Чэн нахмурился и ответил резко: — Надо мне тебя ловить. — О чем ты думаешь? Куда направим наше бессмертное войско? Еды в лесу с уходом зверей стало меньше, и черты его лица заострились. Поначалу Цзян Чэн внимательно приглядывался и вслушивался в его речи, пытаясь понять безумны ли они или еще (уже) пока нет, но сейчас он и насчет себя был не уверен. Это место, оно… Священные леса были редкостью, но все же раньше здесь оставалось что-то чистое, пусть клан Вэнь и использовал его тропинки в том числе для перегонки рабов. Первозданная природная красота. Нечисть избегала подобных мест, выбирая более опасные и глухие места. Теперь заклинатели веками смогут проводить здесь ночные охоты. Это было дурное место. Плохое и мертвое. Вряд ли тысяча молитв и три тысячи правил — даже три тысячи заклинателей — Гусу Лань смогли бы это исправить, точно так же, как вряд ли даже после окончания войны лес вернется к прежнему виду. Возможно, они столько времени провели среди мертвецов, что вдохнули источаемый ими зловонный запах. Нет, пропитались ими. И те грибы и ягоды, их нельзя было есть, но не умирать же с голоду. — О чем ты думаешь? — снова спросил его брат. Трупы плавно покачивались среди ветвей, и это почти успокаивало. Такой предсказуемый звук. Утром Цзян Чэн написал письмо Не Минцзюэ, где сообщил, что миссия выполнена и остатки клана Вэнь вряд ли станут часто использовать этот путь. Правда, союзникам лучше тоже избегать его, в лесу ни с того, ни с сего разбушевалась нечисть. Вот досада. Но ведь это было так кстати. Теперь ублюдкам придется выбирать другие, менее безопасные пути. Все как вы хотели, Чифэн-цзунь, мы выкурили лисицу из амбара да так, что она смотреть на него не станет. Хотя они, скорее, сожгли амбар дотла вместе с лисицами и теперь его прах притягивал чуму. Потому что нечисть не приходила просто так, она приходила, чтобы остаться, свить гнезда, заманивать в них новых жертв. Иногда они являлись вне зависимости от того, звали их напевы Чэньцин или нет. Иногда — все чаще — твари выходили из-под контроля. Поначалу братья ночевали на деревьях, чтобы враги не застали их врасплох, теперь Цзян Чэн не думал, что спускаться вниз — безопасная идея. Возможно, стоит сразу встать на меч и потащить брата с собой. Самые преданные твари пошли бы за Вэй Усянем, куда бы он ни пошел. — Нужно уходить, — сказал Цзян Чэн. — Если сегодня никто не появится, значит, мы исполнили поручение Не Минцзюэ. — Захватили лес точно крепость? — с улыбкой на бледном лице спросил его Вэй Усянь. — Чего еще ты хочешь? — Супа, — ответил Цзян Чэн. — Чтобы эта проклятая война закончилась, мы привели сестрицу в Пристань Лотоса, и она сварила нам суп. — Я тоже. — После того как мы вырежем тот гарнизон. Не Минцзюэ на словах не одобрял их стремление к кровавой резне, как и их методы, но задания от него почему-то все не заканчивались. Письма с печатью Гусу Лань Цзян Чэн сжигал, не читая. Мертвецы не уставали, не испытывали голода и не нуждались в отдыхе. Цзян Чэн мечтал нормально пожрать, поспать или хотя бы сесть у ручья и спокойно отмыть руки от крови. Вэй Ин лежал на траве бесполезным бревном и не понятно было, чего больше хотелось — прижать его к себе и поцеловать в лоб, или подойти и пнуть побольнее, чтобы не выпендривался. За последние дни Цзян Чэн испробовал и то, и другое, и понял, что толку нет, поэтому делал он то, что лучше всего у него получалось — громко орал. — И какой, на хрен, толк с твоего Темного пути? А с мертвецов твоих? Поле было усеяно трупами в алых одеяниях клана Цишань Вэнь. Земля буквально стала бурой от крови. Вэй Ин лежал на траве и задумчиво жевал травинку. Вставать и помогать с разбиением ночлега он явно не собирался и возиться с этим опять предстояло Цзян Чэну, оттого тот и злился. — Даже не знаю, — протянул Вэй Ин, — какой с них толк. Может, Чифэн-цзуню напишем и спросим, есть толк или нет? Или Не Хуайсану? Как думаешь? Иногда Цзян Чэн думал, что брат не перестал бы изводить его даже после смерти. В его словах имелась доля истины: только что воины Вэй Ина вырезали целый вооруженный отряд и ушли. Глупо было требовать с мертвых больше, чем под силу живым. Только вот ночлег мертвым не требовался. — Надо разбить на ночь лагерь, — попытался воззвать к его совести Цзян Чэн. — Разбивай, — согласился Вэй Ин. И когда тот осуждающе на него посмотрел, добавил: — Я устал. Когда Цзян Чэн в первый раз это услышал, то подумал, что Вэй Ин, как обычно, хочет спихнуть на него всю работу, а сам бездельничать, но потом своими глазами увидел, как тот упал без сил, попытавшись принести хвороста для костра, и три дня не приходил в себя. Темный путь называли самым легким, но теперь они оба знали, что это было неправдой. Темный путь отнимал у Вэй Ина чудовищное количество сил: иногда после он не мог есть или, наоборот, его долго рвало — не от отвращения к трупам и крови, эту черту они оба давно перешагнули, — а от банальной усталости. Цзян Чэн знал, что не имеет права на него злиться, и все равно злился. По привычке. Просто у Вэй Ина вечно был такой вид, будто все ему ни по чем, и легко было принять одно за другое. — Мне надоело постоянно слушать твои отговорки и драить котлы! Котел у них был один, и тот прохудился, готовить в нем была одна мука. Цзян Чэн ненавидел готовить, стирать и собирать вещи еще больше, чем клан Цишань Вэнь. Когда у них был свой отряд с Лань Ванцзи, это все делали другие люди. Но тот отряд он отпустил с Лань Ванцзи и теперь немного скучал по нему. Не по Лань Ванцзи, конечно. По теплу, уюту и чистой одежде. — Давай сделаем новый котел, — предложил Вэй Ин. — Из черепов наших врагов. Хочешь? Потом дадим шицзе в приданное. — Разум твой совсем помутился? Кто за нее тогда пойдет? — За шицзе? Да кто угодно. Мы же с тобой Два Прославленных Героя Юньмэна. Еще их звали Двумя Голодными Призраками Юньмэня, но об этом Цзян Чэн брату не рассказывал. Все должно было быть не так. Им полагалось быть овеянными славой, а не внушать ужас, но одно, как оказалось, не шло без другого. — Это все из-за твоего Темного пути. Мог бы и придумать уже что-нибудь, чтобы каждый раз так не выбиваться из сил. А то смех один, а не герой. Ночью любой лазутчик Вэней легко тебя прирежет. — Не прирежет, — возразил Вэй Ин. Цзян Чэн подумал, что если сейчас тот наконец признается, что твари продолжают тайком спать у них под боком (или брат нашел способ сделать их невидимыми), то он таки ему врежет. У них был уговор услать прочь самых опасных. Мертвецов Вэй Ин каждый раз поднимал новых, благо проблем с трупами не было, а вот с тварями у Цзян Чэна стали сдавать нервы. Он перестал в их присутствии спать. — Ты им первым кишки выпустишь. Как в прошлый раз. Цзян Чэн действительно прирезал ублюдка Вэней, который полез в их с Вэй Ином импровизированную палатку, но это было всего один раз. В самом начале. Странно, что ему до сих пор это припоминали. Причем еще глупо так прирезал, спросонок, ничего у вражеского лазутчика не выяснив. — От тебя на поле боя никакого толку! Сколько раз тебе повторять брать хотя бы меч. — Я не могу контролировать одновременно и меч, и мертвецов, — напомнил Вэй Ин. — Они убивают гораздо быстрее и яростнее меня. Да и ты мог бы не махать столько Цзыдянь. Может, после боя силы бы тогда немного оставались. — Да ты ничего не можешь контролировать! — рявкнул Цзян Чэн. — В этом-то и проблема! По посеревшему лицу Вэй Ина он понял, что погорячился, но извиняться не хотел. Они ругались в сотый раз на одни и те же темы. — Постараюсь что-нибудь придумать, — пообещал Вэй Ин. Цзян Чэн не знал, его больше это успокаивало или пугало. Какой цвет у ярости? Для Цзян Чэна она была темно-пурпурной: фиолетовая плеть на красном, цвете одеяний клана Цишань Вэнь. Подлые сукины дети, погубившие тех, кого он больше всего любил. Вежливая, пристойная улыбка Вэнь Чжули, кивок головы (да, господин) и последовавшая за ним оглушающая боль, а ведь Цзян Чэн прежде готов был поклясться, что не проронит ни звука, ни слезинки, но несмотря на это и плакал, и кричал, и потом в агонии бился на полу, как покалеченное животное. Отцовское вино лилось в чарки подобно беззаботному смеху Ван Линцзяо, избалованной девки, расправившейся с его матерью. Было нежарко, цветущие лотосы плавно покачивались на воде. Какой это был цвет? Может, ярость, как и месть, не имела цвета. Если нанести на лист тонкой бумаги слишком много цветов сразу, то получится одна грязь. — Отпусти, — сказал голос, звучавший черно-алым, ласковым прикосновением губ к виску. — Отпусти его, Цзян Чэн. Ау! Совсем сдурел? Усилием воли, растряхивая темно-пурпурную волну перед глазами, Цзян Чэн отозвал плеть в кольцо. — Больно, знаешь ли! — с осуждением произнес Вэй Ин, вдоль запястья у него теперь красовался темный след, кровь стекала на землю, пачкая рукав. — Ты в порядке? — спросил его Цзян Чэн. Для них не было ничего необычного в том, чтобы затеять драку, разбить друг другу губу или наделать синяков, но чтобы вот так, забывшись, сцепиться в порыве ярости — нет. — Ты не можешь их контролировать, не можешь их контролировать, — передразнил его Вэй Ин, вышло неожиданно зло. От обиды. Это, повторил себе Цзян Чэн, от обиды. Ему самому должно было быть стыдно от своего поступка. А если бы он его убил? Как бы потом смотрел в глаза Яньли? — Отступник, последователь Темного пути! А сам-то что? Он что? Цзян Чэн редко настолько терял над собой контроль, только в глубокой ярости и горячке боя, мысли после этого были мутными и тяжелыми. Рядом раздался тихий, сдавленный человеческий стон. Ублюдок клана Вэнь. Цзян Чэн собирался убить его, а Вэй Ин почему-то был против. — Зачем ты пощадил этого змееныша? — Ты его не помнишь? — удивился Вэй Ин. — Он наследник одного из наших союзных кланов. Приезжал несколько лет назад со своим отцом в Пристань Лотоса. Лицо юноши, еще совсем мальчишки, обнимавшего ногу его брата, было залито кровью и искаженное от боли ничего знакомого не выражало. Как Вэй Ин его узнал? — Хорош союзничек, — сплюнул Цзян Чэн. — Чуть что, сразу побежал прислуживать Вэням. — Господин, пощадите, господин! — забормотал змееныш. — Убив отца, Вэни забрали в заложники мою сестру, что нам оставалось делать? Что бы они с Вэй Ином стали делать, если бы Вэни успели схватить А-Ли? Да Цзян Чэн бы скорее еще раз лишился золотого ядра и умер, чем позволил им хоть пальцем ее тронуть. — Дядя Цзян бы смилостивился над ним. Ты же сам говорил мне, что мы в первую очередь будем освобождать наши земли, а не линчевать предателей. Цзян Чэн имел в виду, что если мертвецы обратят в пепел все земли, то никакого клана Юньмэн Цзян и в помине не останется. Было что-то жуткое в том, до чего способна была разгореться его собственная ненависть. Хуже лесного пожара. Он боялся, что Вэй Ин не сможет себя контролировать, а в результате рядом с ним потерял контроль сам. Можно было списать все на последствие применения темных заклинаний, но это была бы не вся правда и брат это видел. Цзян Чэн привык убивать. Хотя в отличие от Вэнь Чао, это не приносило ему удовольствия, иногда и временного успокоения бывает достаточно. — Пусть идет, — наконец принял решение Цзян Чэн. — Но если он опять побежит под юбку к Вэням, то умрет. — Глава клана Юньмэн Цзян хотел сказать, что надеется, что, освободившись от гнета Вэней, кланы вспомнят о своем вассальском долге, — перевел Вэй Ин. — Передай остальным. На губах у него играла улыбка, за спиной стояли мертвецы, алая кисточка на флейте легонько покачивалась. Иногда Цзян Чэн не знал, кто из них двоих на поле боя выглядел страшнее. Молодой глава мелкого союзного клана, название которого ни один из братьев не удосужился запомнить, побежал прочь со всех ног. — Зачем ты на самом деле его отпустил? — спросил его Цзян Чэн, когда мальчишка скрылся из виду. — Тебе нужно вернуть людей, — сказал ему Вэй Ин. — Лань Ванцзи написал мне, что старый отряд горит желанием снова сражаться с тобою вместе. Не Минцзюэ несколько раз, видя наши успехи, предлагал дать тебе больше людей, но ты каждый раз отказывался. Почему? — А ты сможешь себя контролировать? После сегодняшнего дня — глупый вопрос. Вэй Ин рукой остановил его плеть, не дав совершить роковую ошибку. Изоляция и постоянные убийства действительно меняли его характер не в лучшую сторону. Глава клана должен защищать и оберегать, а не уничтожать. Когда начиналась война, Цзян Чэн хотел освободить Пристань Лотоса, защитить людей, а не утопить все вокруг в крови, но оказалось, что одно невозможно без другого. — Если темный путь и сведет меня с ума, — спокойным, уверенным голосом произнес Вэй Ин, — то мне не обязательно тянуть вас с шицзе за собой. Я обещал госпоже Юй, что помогу тебе стать достойным главой клана и сдержу слово. Прозвучало так, будто Вэй Ин специально заранее готовил речь, и за это захотелось его ударить. Уже не плетью (больше он не замахнется на него плетью, даже в шутку), а как в детстве, легонько пихнуть в бок, но пальцы у Цзян Чэна были в крови, и глупо было бы еще больше марать одежду. Цзян Чэн взял его за руку, поднес к губам и поцеловал пораненную плетью руку. Вэй Ин вздрогнул, но не проронил ни слова. — Теперь скажи правду, — попросил его Цзян Чэн. — Без уверток. Почему ты решил его отпустить, Вэй Ин? — Чтобы они боялись нас еще больше, — со странной улыбкой произнес Вэй Ин. — Знаешь, что я понял, когда Вэни бросили меня умирать на горе Луаньцзан? Чудовища не столько жестоки, сколько милосердны. — По-моему, тогда ты просто ударился головой. Последние деревни они вернули без помощи оружия, Чэньцин молчала несколько недель — ни к чему было призывать мертвецов, когда все и так преисполнились почтения и ужаса. Вэй Ин, как всегда, оказался прав: союзные кланы, наперегонки предававшие их после смерти отца, столь же стремительно спешили под их знамена. Цзян Чэн помнил, с каким трудом собирал свой первый отряд, как его отпинывали с порога на порог, как плешивого бездомного пса. Только клан Гусу Лань, помня старую дружбу, сразу согласился выделить ему людей, плюс пара наиболее преданных отцовских союзников не смогли мириться с бесчинствами Вэней — большинство из них поплатились за это жизнями, но Цзян Чэн помнил и ценил тех, кто выжил и последовал за ним, и намерен был щедро их отблагодарить. Все обращались к нему почтительно — звали Цзян Ваньинем, Мастером Саньду, главой клана Цзян, и от последнего каждый раз делалось горько на сердце. Война плавно двигалась к завершению, а он никак не мог смириться с тем, что ни отца, ни матери давно с ними нет. Не знал, что будет делать, когда после стольких усилий войдет в отчий дом. Как посмотрит на поминальные таблички в храме предков. Будет ли дух отца гордиться им или же отвернется, пораженный учиненными ими зверствами? Будет ли Цзян Чэн хорошим главой клана? Был ли он им сейчас? Он не знал, а стоило показать свой страх Вэй Ину, тот только усерднее дразнил его и посмеивался. Странно, но от этого становилось легче, чем от фальшивых уверений в вечной преданности и восхищении его воинской мудростью от подчиненных. Впрочем, это было неподходящее время для тревог. Пристань Лотоса оставалась в нескольких днях пути, но дел в разросшемся лагере и без этого было столько, что Цзян Чэн три дня не мог написать ответ на последнее письмо Цзян Яньли. Им обоим хотелось известить сестру о победе. Сопротивлялся только один из наиболее преданных гарнизонов Вэней, понимавший, что после всей пролитой крови им уже не отмыться, и тут отряд пришедшего на подмогу Лань Ванцзи пришелся весьма кстати. Сегодняшний военный совет был долгим и изнурительным. Цзян Чэн понял, что, проведя столько времени наедине с братом, отвык говорить с другими людьми. Они раздражали, хотя возвращали чувство контроля. Их постоянно требовалось направлять, доказывать, что предложенный им курс действий единственно верный. Хотя, вопреки опасениям, Лань Ванцзи встал на их сторону и вел себя спокойно. Теперь он больше походил на того сурового заклинателя и воина, с которым Цзян Чэн вместе мстил за брата, чем на святошу, пытавшегося вернуть Вэй Ина в Облачные Глубины и умолявшего того отступиться от Темного пути. Возможно, наконец понял, что на войне все пути, идущие к победе, одинаково темные. — Иногда я совсем не понимаю Лань Чжаня, — признался ему Вэй Ин. — То он и глядеть на меня не может без отвращения, то предлагает помочь. Они с Цзян Чэном до сих пор делили одну палатку и привыкли обходиться без слуг. Единственное, что мог позволить себе глава клана Цзян — приказать кому-то принести еды, постирать одежду или нагреть на костре воду. Отвести взгляд от Вэй Ина было все равно что бросить на землю меч. В кошмарах его преследовали звуки флейты, игравшей самой по себе, и его спятивший брат смеялся, держа в руках бездыханное тело А-Ли, когда настоящая сестра мирно спала в тысячах ли от них. — Он помог мне, когда ты пропал, — напомнил Цзян Чэн. — Должно быть, в память о дружбе наших отцов. — Да, Лань Чжань всегда был почтительным. Но ты говорил, что он терпеть меня не может? — До утра осталось несколько часов, а ты хочешь провести их в разговорах о Втором Нефрите Гусу Лань? В полумраке глаза Вэй Ина были темнее, чем сама ночь, а губы соблазнительнее, чем у самой прекрасной девушки, в мокрых одеждах собиравшей лотосы. Цзян Чэн никогда не встречал никого красивее, даже красота его матери и сестры была иного рода. Вэй Ин был хорош, словно падение с обрыва. Словно негласный, никем не озвученный запрет. Словно голодный призрак, способный одновременно высосать душу и оставить тело в блаженной истоме. Вот проклятие. В лагере не пили вина, но Цзян Чэну будто хмель ударил в голову. «Это все из-за Темного пути, вот куда он приводит», — мог бы соврать себе Цзян Чэн, но в этом чувстве не было ничего нового. Проклятие горы Луаньцзан, убийство Вэнь Чао, вся пролитая ими кровь не изменили и не отменили его. Скорее, после пережитого яд быстрее всасывался через ранку. Так прошедший через ад воин после боя замирает, сраженный красотою цветка, и получает стрелу в спину. Улыбка Вэй Ина была той самой стрелой — отнимала последнюю надежду. Улыбка и мягкий, вкрадчивый голос: — А чем бы вы хотели заняться, глава клана Цзян? Больше всего на свете хотелось пальцами зарыться в его волосы, высвободив алую ленту, чтобы потом с упоением целовать. Это было неправильно, потому что тогда все, что о них говорили, стало бы правдой. Но что в этом плохого? Что ему было терять, если злые языки утверждали, что глава клана Цзян никогда не женится, потому что в мире нет ему никого дороже его вернувшегося с того света брата. Два героя Юньмэня. Они не были родными братьями по крови. Время застыло. Тело бросило в жар, как перед боем. Разумные аргументы иссякли. Казалось, протяни руку, и она накроет чужое сердце, а дыхание — губы. Или не казалось? У Вэй Ина теперь всегда были холодные пальцы и, не задумываясь, Цзян Чэн попытался согреть их в ладони, но это было как пытаться поймать в воде юркую морскую змею. Холодные руки неожиданно проникли под одежду, сорвав с губ тихий стон. Это было не тем, чего он хотел — точно, не мимолетного удовольствия, потому что оно ничего не решало, но сдерживаться больше не оставалось сил. Разве что Будда мог оттолкнуть от себя Вэй Ина, такого отчаянного, красивого и ласкового, а Цзян Чэн не был настолько близок к просветлению. Не славился он и терпением, поэтому вместо того, чтобы возмутиться коварному бесстыдству, он с удовольствием ему предался. Так всегда было — Вэй Ин что-то затевал, а Цзян Чэн не мог удержаться, чтобы за ним не последовать. Воровать лотосы, ночью тайком сбегать в лес ловить призраков, подносить бутылку с Улыбкой императора к губам. Губы Вэй Ина были как то вино. Тогда, в первый раз, по сравнению с юньмэнским, напиток показался ему чересчур сладким, и он подавился. Оказалось, были на свете еще слаще. Еще греховнее. Шелест одежд, прикосновения, от которых мурашки по коже, жар чужого тела. Здесь не было места ни смущению, ни замешательству. Они оба прекрасно понимали, что делали, когда снимали друг с друга одежду. В конце концов они читали одни и те же, взятые у Не Хуайсана книги, и только половина из них посвящалась тому, как ласкать женщину. Правда, тогда, краснея до кончиков ушей, Цзян Чэн орал, что только отрезанный рукав станет такое читать. После того, как все досмотрел. Вдруг бы к тем юношам присоединялась в конце прекрасная дева и сомнительное произведение можно было спасти? Полумрак не спасал от ловких рук и губ Вэй Ина. Он не думал о девушках. Это изначально была глупая затея – прятаться от страсти в темноте, когда та лишь сильнее распаляла. То, что могло быть немыслимо при свете дня, становилось возможным. Хотя сейчас Цзян Чэн не смог бы остановиться, даже зная, что на них кто-то смотрит. Скорее, он бы ноги наглецу потом переломал, чтобы неповадно было. Вэй Ин поцеловал его пальцы, кисть, плечо. В тех книгах — даже с девушками — особое место уделялось поцелуям, но Цзян Чэн-то не был таким бесстыдником, чтобы заикнуться, что там, где сейчас его ласкала рука, мог быть чей-то греховный, невероятно красивый рот. Стоило представить и возбуждение становилось еще более острым. Потом. Подумал Цзян Чэн и сам устыдился своей мысли. Он бы вслух озвучить это не смог, не то, что попросить. — Вэй Ин, — вышло почти жалобно. Просяще. Вэй Ин от поцелуев перешел к укусам, а затем, сжалившись, быстрее задвигал рукой. В одном любовные трактаты врали, как и стихи. Удовольствие не было похоже на стихи, потому что все строчки вылетали из головы. Дай ему кисть, Цзян Чэн не смог бы вывести свое имя. Это было настолько хорошо, насколько может быть приятным что-то, о чем ты несколько лет старался не думать, не представлять и все равно по ночам думал и представлял, прикасаясь к себе. Те, кто называл его брата бесстыдником, не видели сейчас грозного главу клана Юньмэн Цзян. Растерянного, раскрасневшегося, подающегося навстречу чужим прикосновениям. Во всем его размякшем от удовольствия теле не нашлось бы ни капли злости. Ласкать другого мужчину оказалось не противно, а приятно, едва ли не возбуждающе: он словно вино пил все непристойности, что Вэй Ин нашептывал ему в губы. Не одни лишь непристойности. Вэй Ину нравилось направлять, без стеснения озвучивать вслух именно то, чего хотелось. Да. Вот так. Помоги себе рукой. Зубы. Не бери так глубоко. Ох, ты такой красивый, Цзян Чэн, тебе так... Можно я тоже попробую? Названное оно казалось куда более бесстыдным. Если предки смотрели на них с небес, то оставалось надеяться, что тогда они отвернулись и закрыли уши. Потом, утомившись, они с Вэй Ином целую вечность лежали оглушенные ощущением близости. Пока Цзян Чэн не прижал палец к чужим губам и не попросил, сделав вид, что все это лишь продолжение давно начатого разговора, а между ничего не было: — Не называй меня так. Терпеть этого не могу. Через минуту лагерь поднялся по сигналу тревоги, взбудораженный внезапной ночной атакой Вэней. А следом до тошноты сладко запела Чэньцин. Выживших среди нападавших в тот день не было. Раненных с их стороны — тоже. — Не так уж нужна она им в итоге оказалась, — сказал Цзян Чэн, глядя на развалины, звавшиеся раньше Пристанью Лотоса. — Бросили, как собака надоевшую ей кость. Часть строений пострадала еще при пожаре, а остальное рухнуло в ходе короткого штурма. Каким-то чудом устоял только храм предков, но туда пока никто не заглядывал. Стыдно было смотреть духам в глаза. Они оба страстно мечтали вернуть себе дом, а оказалось, что и возвращать было нечего. Только листья лотосов плавно покачивались на воде, но даже пристани не сохранилась, чтобы сорвать спелые плоды, пришлось бы с крутого берега прыгать прямиком в холодную воду. Хотя было слишком рано, лотосы еще не цвели. Цзян Чэн не представлял, как они могут привести Цзян Яньли в это место, дышавшее отчаянием и смертью. Он мог приказать выстругать новые доски, собрать плотников с соседних, освобожденных деревень, пусть Вэни и прославились своими зверствами, хороший мастер всегда был в цене. Первым делом следовало восстановить именно пристань, чтобы можно было, как раньше, путешествовать по воде. Все это плавало на поверхности, но он никак не решался сделать первый шаг и нырнуть в омут повседневных забот. Так и стоял опечаленный и разъяренный тем, что кто-то обошелся с чем-то ему настолько дорогим столь варварски. Вэй Ин подошел и молча положил руку ему на плечо. Часть войск ушла с Лань Ванцзи, поспешившему на помощь брату и дяде. Их ждала заслуженная передышка, но вместо долгожданной награды она обернулась бессильной яростью. Цзян Чэну хотелось что-то сломать, но все и без того лежало в руинах. Битва вышла короткой, даже не пришлось призывать мертвецов. — Надо восстановить пристань, — вслух сказал Вэй Ин. — Я слышал, что часть наших лодок угнали ниже по течению. Правда, с супом из лотосов шицзе, похоже, придется немного повременить… — У тебя только и мыслей, что о супе! — вспылил Цзян Чэн. Пристань Лотоса была разрушена, а этот паршивец беспокоился о том, что Яньли, видите ли, не скоро сварит его любимый суп. Что за человек? — Что мне-то теперь, прикажешь, делать? С этим всем? Вэй Ин подобрался к нему со спины и совершенно бесстыдно положил голову ему на плечо, обнимая одной рукой, так, что сразу не вырваться. Цзян Чэн подумал, что сегодня ему точно не хватит духа показать нос в храме предков. Возможно, и завтра. На неделе надо послать кого-то другого проверить целостность табличек с именами и нарисовать новые, если у Вэней совсем не было ни совести, ни стыда. — Откуда этому подчиненному знать, как управлять великим кланом? — дыхание Вэй Ина щекотало шею. — Но я сделаю все, что вы мне прикажете, глава клана Цзян. Цзян Чэн знал, что поход Аннигиляции солнца для них не закончится с отвоеванием земель клана, но предпринимать что-либо без одобрения совета кланов, Не Минцзюэ, Лань Сичэня или Цзинь Гуаньшаня пока не рисковал. Одно дело вернуть то, что принадлежало тебе по праву, другое — своевольно идти через чужие земли. Однако, ясно было, что если не избавиться от Вэней, то никто не даст клану Цзян жить в мире. История повторяет себя, а сжечь Пристань Лотоса второй раз они не могли позволить. Им предстояло идти на Безночный город, просто никто не знал, когда именно, но Цзян Чэн распорядился быть наготове и коротал время в повседневных хлопотах. Вэй Ин же преимущественно слонялся без дела и отвлекал строителей и солдат своей болтовней. Казалось, ненадолго он стал прежним — беззаботно шутил, много улыбался, осыпал проклятиями Вэней и беззлобно проходился острым языком по медлящим с атакой союзникам. Но иногда, ранним утром, думая, что Цзян Чэн еще спит, он сбегал из Пристани Лотоса в лес, чтобы в одиночестве поиграть на флейте. Это не были тайные свидания с девушками — если Вэй Ин и ухлестывал за ними, то больше в шутку, не было это и призывом темных тварей. Цзян Чэн слышал эту странную, рвущую сердце мелодию всего однажды и больше никогда за ним не ходил. Пока они ждали письма с приказом выступать, гонца, хоть чего-то, что прояснило бы дальнейший ход боевых действий, то успели отстроить половину Пристани Лотоса. Еще несколько недель, и Вэй Ин своим бесконечным нудежом «Ну, Цзян Чэ-э-эн, шицзе, наверное, умерла в тоски в своей золотой клетке с этим павлином» убедил бы его сплавать до Башни Кои и вернуть уже Яньли домой. Ему доложили о всаднике в цветах клана Цинхэ Не, когда тот был почти на пороге. Цзян Чэн не ожидал, что приедет сам глава. Дозорные, очевидно, тоже не могли в это поверить, поэтому и помедли с докладом. — Чифэн-цзунь, — поприветствовал его Цзян Чэн, беря коня за повод. — Добро пожаловать в Пристань Лотоса. Если бы вы известили меня письмом, я бы отправил отряд вам на встречу. — Нет нужды, Цзян Ваньинь. Это неофициальный визит, так что отбросим церемонии. Зови меня по имени. Если это был неофициальный визит, то логичнее было послать Не Хуайсана, с которым братья Цзян были приятелями по обучению в Гусу Лань. Что-то не сходилось: несмотря на улыбку на лице главы клана Цинхэ Не в нее не верилось. Даже когда, спешившись, он похлопал Цзян Чэна по плечу. — И что же вас… тебя к нам привело? — Можешь не беспокоиться, Цзян Ваньинь, мы не проиграли без тебя войну, да и немного Вэней вам с братом оставили. Я здесь с радостной вестью. Скоро планируется наступление на Безночный город, для меня будет честью сражаться вместе с кланом Юньмэн Цзян. Это ничего не объясняло. Достаточно было одного приказа и Цзян Чэн с братом собрали бы войска и отправились на поле боя. Присмотревшись, он заметил, что у Не Минцзюэ перевязана рука, бинты с краю намокли от крови. — Я прикажу позвать лекарей. — Не стоит, — отмахнулся от его предложения Не Минцзюэ. — Обычная царапина. — К сожалению, несмотря на все наши усилия, дороги пока не очищены до конца от мародеров и выродков Вэней, — вздохнул Цзян Чэн. — Если бы глава клана Цинхэ Не позволил мне выслать навстречу ему отряд, то избежал бы этой досадной случайности. — Дороги в Юньмэне одни из самых безопасных, по которым мне доводилось проезжать. За время пути мне не встретилось ни единой живой души. Тогда как Не Минцзюэ поранил руку? Рана выглядела свежей. Если о всаднике в цветах Цинхэ Не ему доложили в самый последний момент, то, возможно, что на расставленных вдоль основных дорог постах его никто не видел, хотя путь от основного военного лагеря был неблизкий. Не Минцзюэ действительно путешествовал втайне, но зачем? — Должно быть, открылась старая рана? — с сочувствием предположил Цзян Чэн. — Тогда я решительно настаиваю на том, чтобы Не Минцзюэ воспользовался услугами наших лекарей. Они стояли в Юньмэне так долго, что успели завести собственных лекарей. — Я доверяю твоим лекарям, Цзян Ваньинь, просто на мне всегда все заживает, как на собаке. Эта царапина — моя вина. Я был неосторожен в лесу и едва не стал обедом нечисти. Не Хуайсан советовал мне воспользоваться другой дорогой, но я никогда его не слушаю. У Цзян Чэн похолодело внутри, когда он понял, какой именно лесной дорогой решил воспользоваться Не Минцзюэ. Улыбка гостеприимного хозяина на мгновение дрогнула на его лице. Это было вполне в характере Чифэн-цзуня — лично прийти за головой последователя Темного пути. Цзян Чэн собирался извиниться за то, что у их клана пока не хватает времени разобраться с нечистью, но осекся, не произнеся ни слова. — Если раны Не Минцзюэ нанесли когти нечисти, то ему, тем более, стоит обратиться к лекарю, — произнес неизвестно откуда взявшийся Вэй Усянь. Красная лента в его волосах сегодня выглядела особенно вызывающе. — Вэй Усянь, — в голосе Не Минцзюэ пока не слышалось угрозы, но ни капли сердечности тоже не было. — Я много о тебе слышал. — И что говорят? — с подчеркнутой беззаботностью спросил Вэй Усянь. — Слухи ходят про вас обоих, — прозвучало так, что Цзян Чэну захотелось провалиться сквозь землю, но в отличие от Вэй Усяня, он не спешил спрашивать у Не Минцзюэ, какие именно слухи заставили его лично приехать. — Поэтому мне захотелось самому увидеть, каковы же Два Героя Юньмэня, чьи имена способны обратить в бегство целое селение. — Селение, может быть, — согласился не знавший никакого стыда Вэй Усянь, — но вряд ли Вэнь Жохань без боя сдаст нам Безночный город. — Вэй Усянь, — сердито одернул его Цзян Чэн. Тот подчинился и молча встал у него за спиной. Цзян Чэн обратился к главе клана Цинхэ Не: — Не думаю, что такой человек как Не Минцзюэ станет полагаться на слухи. — Слухи меня не интересуют, только правда, — Не Минцзюэ пристально посмотрел на Вэй Усяня и спросил: — Сколько тысяч мертвецов ты сможешь поднять за раз? Вэй Усянь пожал плечами, будто бы не понял вопроса. Сначала Цзян Чэн хотел вмешаться, пояснив, что речь никогда не шла про тысячи, максимум сотни и то, чем больше их было, тем тяжелее брату давался контроль. А потом, похолодев, понял, что Не Минцзюэ говорил так уверенно, будто ни секунды не сомневался в том, что Вэй Усянь спокойно поднимает множество мертвых. Не Минцзюэ повторил тем же спокойным твердым голосом: — Сколько тысяч мертвецов? — Отвечай, — наконец приказал ему Цзян Чэн. Тогда Вэй Усянь произнес: — Всех. Я могу поднять их всех. Повисла долгая, напряженная пауза. Не Минцзюэ улыбнулся, пораженный дерзостью ответа, и тогда Вэй Усянь продолжил: — Поднимая за раз такое количество трупов, я не смогу разделить наших павших товарищей и ублюдков Вэней. Кто-то может счесть это надругательством. Начнется паника. — Разумеется, начнется паника. Мы же на войне. Только паника начнется в любом случае, когда на поле боя солдаты своими глазами увидят, во сколько раз нас до сих пор превосходят силы клана Цишань Вэнь. Цзян Чэн регулярно получал новости от союзников, они побеждали, но до этого момента никто не задумывался над тем, а сколько сил у Вэней еще осталось. Правда ножом ударила в живот. — Как мы тогда рассчитываем победить, если силы настолько неравны? — спросил Цзян Чэн, он не сомневался в храбрости главы клана Цинхэ Не, но не хотел участвовать в самоубийственной атаке, даже если та будет овеяна славой. Возможно, стоило подождать? Собрать больше сил? Вымотать противника затяжной войной? Хотя по большей части они выматывали пока сами себя. Теряли время. — У нас есть шпион из близкого окружения главы их клана. Когда я проберусь во дворец, то срублю голову Вэнь Жоханю, и в воцарившейся неразберихе мы легко возьмем Безночный город. — Зачем тогда нужны мои мертвецы, если глава клана так уверен в своих силах? — Иногда ты говоришь точно как мой брат. Неудивительно, что вы сдружились. — Кто шпион? — задал вопрос Цзян Чэн. — Можно ли ему верить? — Я не могу назвать вам его имя, но Лань Сичэнь верит ему, а я верю суждениям Лань Сичэня. Вэй Усянь покачал головой: — Веришь и все равно спрашиваешь меня, сколько тысяч воинов я могу поднять за раз? Любопытно. Но как бы я не дорожил дружбой с Не Хуайсаном и союзом с кланом Цинхэ Не, решать не мне. — А кому? — между бровей у главы Цинхэ Не залегла тяжелая складка, его рука покоилась на рукояти сабли. — На чьей ты стороне, Вэй Усянь? С небывалой почтительностью брат поклонился ему и произнес: — Вэй Усянь лишь ничтожный слуга великого клана Юньмэн Цзян. Цзян Чэн от удивления потерял речи, и пока он приходил в себя, Не Минцзюэ сказал: — Надо же. Цзян Ваньин, я слышал, что твой брат воплощение пороков, а он полон почтения к мертвым и своему главе клана. — Еще говорят, что я безумен, — подсказал Вэй Усянь. — И погряз в темной магии. — Про меня тоже много чего говорят, — усмехнулся Не Минцзюэ. И усмешка его была страшнее, чем прозвучал бы удар сабли. — Мы придем, — пообещал Цзян Чэн. — Клан Юньмэн Цзян никогда не бежал от сражений. — Но Не Минцзюэ все равно придется показать мне свою рану, — добавил Вэй Усянь. — Если, конечно, он не планирует рубить голову Вэнь Жоханю одной рукой. Среди множества злодеяний, приписываемых старейшине Илин, Вэй Усяню, было одно, к которому Цзян Чэн так и не смог понять, как относиться. Да и остальные в растерянности прикусывали язык, тщательно подбирая слова. Ведь в историю вошли две резни в Безночном городе: одна, сделавшая Вэй Усяня героем, положившая конец жестокой тирании Цишань Вэнь, и вторая — зеркальное отражение первой. Людская память коротка, поэтому, говоря о «резне в Безночном городе», вскоре стали подразумевать только последнюю, а первая превратилась в героическую победу сил союзников над коварными ублюдками Вэнями. Дети играли на улице в Не Минцзюэ, Лань Сичэня, Лань Ванцзи, даже в самого Цзян Чэна… Старательно повторяли на уроках карты того, чего в действительности не происходило, в надежде обрести мудрость полководцев прошлого. С тех времен сохранились красивые планы, с любовью нарисованные младшим братом Не Минцзюэ, но настоящая битва развивалась не так. В той, первой, битве в Безночном городе не было ни стройности, ни кажущейся простоты. Не Хуайсан преуспел в изящных искусствах, кто посмел бы укорить его за желание увековечить в истории память о брате? Ведь Не Минцзюэ, и правда, отличался редким талантом стратега. Просто… резня оставалась резней. В ней не было красоты — одна лишь паника, скрежет мечей и запах дыма и крови. Цзян Чэн не знал, в какой момент все рухнуло. Вэни собрали больше сил, чем предполагали их самые смелые ожидания? Переданные разведчиком планы не соответствовали действительности? Или же положение настолько стремительно менялось, что никакие планы бы их не спасли? Даже сам Вэй Усянь потом не мог точно вспомнить, когда сила Стигийской Тигриной Печати слилась с пением Чэньцин. Почему именно тогда? Как он выбрал момент? Ведь никто из них не знал, что творится за закрытыми дверьми дворца. Сражение разлилось точно вода на рисовых полях. Они сражались… Сколько? В кошмарах Цзян Чэна, преследовавших его до самой второй резни в Безночном городе, это все длилось бесконечно долго. И напоминало о ночи, когда руки Вэнь Чжули крошили его золотое ядро. Та ночь для него тоже никак не заканчивалась. Цзян Чэн помнил предел своих духовных сил: ему полагалось упасть замертво гораздо раньше. Он видел, как воины из других кланов умирали, сраженные мечом или стрелой, живые стали не отличимы от мертвецов, руки устали держать меч. Вэнь Жохань знал то, что они понимали только сейчас: Безночный город — это ловушка. Тот, кто подойдет слишком близко к солнцу, сгорит. Было ошибкой приходить сюда, а не пытаться выманить армию Вэней на открытую равнину. Даже если каким-то чудом они сумеют выиграть, то потери уже невосполнимы. Прекрасные улицы Безночного города, гордость Вэнь Мао, обратились кровавым, объятым пламенем адом. Видимо, пламя ненависти Цзян Чэна горело столь ярко, что не позволяло сдаться. Или же руки Баошань Саньжэнь сотворили чудо, не только восстановив, но и приумножив его духовные силы. Тогда ему было наплевать, какой ценой, пока он все еще мог драться. Наверное, так и вступают на Темный путь. В царившей вокруг неразберихе трудно было понять, кто чужие, а кто свои, не то что узнать, сумел ли Не Минцзюэ осуществить свой план. Старейшине Илин потом приписывали смерти тысяч воинов, а сколько убил Цзян Чэн? Были ли это чужие или свои? Не так важно, когда хотелось только одного — отомстить. Хотелось крови — так, будто они с Вэй Усянем умерли еще в Пристани Лотоса, оставшись с госпожой Юй, и стали голодными призраками. Хлестко, калеча, била противников фиолетовая плеть. Если он вкладывал в нее чуть больше духовных сил, то чужая голова разлеталась на куски будто спелая тыква. Иногда и одного ее обычного удара бывало достаточно, чтобы изможденный противник упал замертво, в остальных случаях Цзян Чэн добивал врагов метким ударом Саньду. Или их добивал Лань Ванцзи, белые одеяния которого давно приобрели бурый оттенок. Проявленное им упрямство, когда тот отказался сражаться вместе с братом и потребовал себе место рядом с кланом Юньмэн Цзян, вызывало уважение его дерзости. Что ему их клановая месть? Кто ему Вэй Усянь? «Боишься, что мы заберем себе всю славу, Лань Чжань? — с усмешкой спросил его Вэй Усянь. — Или боишься, что Темный путь поглотит меня полностью?». Лань Ванцзи не стал ничего отвечать. Ему и не требовалось. Цзян Чэн больше не был самонадеянным дураком, считавшим, что вдвоем с братом они способны уничтожить весь мир. Ответа на второй вопрос он и сам не придумал, потому был благодарен Лань Ванцзи, что тот тогда промолчал. Чэньцин пела точно прекрасная дева, вышедшая на лодке собирать лотосы. После всех ужасов войны, после леса из мертвецов Цзян Чэну казалось, что его тошнит от одного только звука темной флейты. Легкий, потусторонний ветерок омыл его лицо подобно нежному поцелую, поддерживая и придавая сил. Мертвецы восставали, но не как раньше, когда Вэй Усянь просто играл, нет, сейчас трупы поднимались сразу сотнями, тысячами, огромным темным морем. Только ли трупы? Цзян Чэн решил не присматриваться — продолжил работать мечом и плетью. — Он все-таки активировал печать, — с печалью в голосе произнес Лань Ванцзи. — Темная энергия повсюду. — Специально подобрался поближе, чтобы сподручнее убить моего брата? — зло выплюнул слова Цзян Чэн и уже замахнулся Цзыдянь, но ударить не успел. — Нет, — ответил Лань Ванцзи и, резко переменившись в лице, крикнул: — Справа. Цзян Чэн подозревал обманный маневр, но оказалось, что справа на него бросился вражеский солдат, сообразивший, что, если убить заклинателя с флейтой за их спинами, мертвые замолчат. Как наивно. Цзян Чэн вот не был уверен. Потому что, когда Вэй Усянь однажды потерял сознание на поле боя, призванные им твари не исчезли, а продолжили пожирать плоть. — Тебе не нужно волноваться, — сказал Лань Ванцзи. — Я пришел помочь. — Тогда, как раньше, — предложил Цзян Чэн. Он не знал, что было такого в словах Второго Нефрита Гусу Лань, чтобы наконец ему поверить. Возможно, в Облачных Глубинах действительно не учили врать. — Ты прикрываешь его слева, а я — справа. Лань Ванцзи кивнул и больше они не разговаривали — только убивали. Быстро и без сожалений. Техника меча клана Гусу Лань ничуть не уступала их собственной. «Интересно, — в оцепенении подумал Цзян Чэн. — Если я умру первым, станет ли Вэй Ин меня поднимать? Возможно, мы оба с Лань Ванцзи уже умерли и не заметили этого». — Там! — позвал Лань Ванцзи, правда, как потом оказалось, не его. — Вэй Ин, там что-то происходит. Они сражались у подножия лестницы, ведущей во дворец. Сейчас двери были распахнуты, и кто-то стоял наверху, сжимая… что-то? Отдаленно напоминавшее человеческую голову. Но чья это была голова и кто стоял, было не разобрать. С тем же успехом это мог быть Вэнь Жохань, решивший продемонстрировать кровавый трофей. — Присмотритесь, — сказал Лань Ванцзи. — Они отступают. Войска Вэней действительно отступали, утратив былой задор. Словно разорвали толкавшее их вперед заклинание. Что такое надежда, если не заклинание? Если бы мертвецы в алых одеждах не участвовали в бою, то это было бы еще более очевидно. Союзники побеждали, они победили, пронеслось в голове у Цзян Чэна, но для верности он выждал несколько минут. На них перестали нападать враги — они просто стояли и смотрели, как Вэй Усянь играет на флейте. Мертвецы двигались в такт музыке, словно танцуя. — Вэй Ин, — позвал брата Цзян Чэн. — Хватит. Ничего не произошло. Мертвые по-прежнему танцевали, алая кисточка на флейте покачивалась на ветру. — Вэй Ин! — во весь голос повторил Цзян Чэн. — Мы победили! Хватит! Пожалуйста, хватит! Глаза его брата оставались пусты, а пальцы сжимали проклятую флейту. Лань Ванцзи промолчал, но взгляд сказал больше, чем могли слова. Цзян Чэна это ужасно разозлило. Ни армия мертвецов, ни его чокнутый брат, а Второй Нефрит Гусу Лань, смотревший на них с безграничной печалью. «Да что ты вообще можешь тут понимать?!» — хотелось прокричать Цзян Чэну. Вместо этого он попросил — спокойно, будто обращался к другу: — Посмотри, чтобы нас из своих случайно никто не убил. Потому что мертвецы вышли из-под контроля, и когда все это поймут, то придут к тому же, что и Вэни: убить человека с флейтой, забрать Тигриную печать себе. Цзян Чэну нужно было успеть за мгновение до того, как хоть кто-то еще понял бы, что вообще происходит. Раньше он всегда успевал. Когда он шел к Вэй Усяню, мертвые не препятствовали ему. Это всегда смущало его: даже когда Вэй Усянь, очевидно, терял контроль над темной энергией, твари оставались равнодушны к Цзян Чэну. Возможно, потому что он никогда их не боялся. Презирал, находил омерзительными — да, но никогда не боялся. В точности как своего брата. Подойдя ближе, он заметил, какие у Вэй Усяня белые, почти бескровные губы. В одной руке тот сжимал Тигриную печать, в другой флейту. Осторожно, стараясь не навредить, Цзян Чэн разжал пальцы с печатью. Ничего не произошло. Цзян Чэн ведь не знал, как она работает. С флейтой было труднее: пальцы Вэй Усяня закостенели точно у мертвеца. Пришлось разгибать их один за одним, пока флейта не упала прямо в подставленную руку. Только музыка… Почему он до сих пор слышал музыку? Цзян Чэн считал, что после смерти родителей его не испугает ничего, но эта музыка. Та самая музыка. Он был уверен, что играет именно Вэй Усянь, но тот перестал играть. Мелодия сама по себе рождалась на свет, такая знакомая и жуткая, что хотелось кричать. Было ли это заклинанием или последней издевкой Темного пути? — Вэй Ин, — позвал Цзян Чэн тем самым голосом, какой не использовал с раннего детства, когда они беззаботно играли в Пристани Лотоса и Вэй Ин жульничал. — Так нечестно. Цзян Яньли станет нас ругать. Родители могли распекать их на чем свет стоит, даже назначить наказание палками (всего один раз, да и то отцу потом самому было стыдно за свою вспышку), но по-настоящему больно было только расстроить сестру. — Ты весь мозг мне проел своим проклятым супом! — пожаловался Цзян Чэн, чувствуя, как закипает. — И флейта твоя дурацкая! Твари твои отвратные! Да и сам ты надоел мне хуже всех демонов ада! Вот говорил я тебе, если не умеешь — нечего браться! По щеке Вэй Усяня потекла слеза. Темно-красного цвета. Не задумываясь, Цзян Чэн утер ее пальцем, потому что нечего тут сопли развозить. Надо сохранять какое-никакое достоинство перед лицом смерти. Вдруг предки с небес решили в последний раз взглянуть на своих ничтожных потомков. — Я тоже, — с усмешкой произнес Вэй Усянь. Не оборачиваясь, Цзян Чэн услышал, как за его спиной оседали на землю мертвецы и с облегчением выдохнул Лань Ванцзи. — Тоже терпеть тебя не могу, идиота. Зачем ты забирал у меня Тигриную печать, если сам… Договорить ему Цзян Чэн не дал — обнял так, будто собирался переломать все ребра, и заткнул поцелуем рот. — По-моему суп не получился, — сказала Цзян Яньли. — Лотосы были недостаточно спелые. Или я разучилась, пока вы воевали? В Башне Кои не принято самим готовить еду. — И правда, — согласился Вэй Ин и добавил с блаженной улыбкой, облизывая ложку. — М-м-м, совершенно не вкусно. — Не вкусно, так не ешь! — вспылил Цзян Чэн. Он положил ложку в рот, пробуя, и от возмущения покраснел. Да как у него язык поднялся? Наглый, лживый, коварный последователь Темного пути, а не брат. Это был самый вкусный суп, который Цзян Чэн когда-либо ел. Цзян Яньли сегодня превзошла себя. — А лучше не возводи напраслину на сестру, бесстыдник! А-Ли, не слушай ты этого идиота, суп чудесный. — Нет ничего страшного, если А-Сяню не понравилось. Сварю завтра еще. — Точно, — охотно согласился Вэй Ин. — Шицзе надо завтра попробовать еще раз! И послезавтра… Пока не получится. Цзян Чэн закатил глаза: разумеется, это все был коварный план Вэй Ина, чтобы есть суп из лотосов каждый день. Спроси его, и он скажет, что Вэней они убивали исключительно поэтому. Ради миски любимого супа. Прежде, чем принимать Цзян Яньли в Пристани Лотоса, они с Вэй Ином восстановили ее почти в точности. Доски до сих пор хранили запах свежего дерева. — У твоей сестры есть и другие обязанности, кроме как каждый день варить тебе суп, — напомнил Цзян Чэн. — Не говори ерунды. — Мне совсем не трудно вас порадовать, А-Чэн. — Шицзе вскоре собирается выйти замуж. Ей надо практиковаться. — В чем? В том, чтобы потакать твоим капризам? Цзинь Цзысюань — благородный господин и не будет делать из нее кухарку. Цзинь Цзысюань Цзян Чэну тоже не нравился, но раз Цзян Яньли полюбила его, что уж тут поделать. — Никакой ругани за столом, — строго наказала Цзян Яньли. — А-Чэн, в первую очередь это к тебе относится. Под шумок Вэй Ин доел первую миску с супом и подливал себе еще. Вот бесстыдник! — Что же мне делать с остатками негодного супа, А-Сянь? — глаза сестры лукаво улыбались. Она словно видела их обоих со всеми их уловками насквозь. Цзян Чэн до этого не понимал, насколько скучал по ней. — Неужели вылить? — Не надо ничего выливать, — в голос возмутились Цзян Чэн и Вэй Ин. — Оставь нам. Мы доедим.