Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

      По небу над верёвками с фонарями, растянутыми между крыш, летел бумажный дракончик, а внизу, на оживлённой улице, полной зевак и уличных артистов, звенели голоса. По обыкновению, люди перемывали косточки тем, кого рядом с ними не было, обменивались слухами о последних событиях и с восхищением предвкушали празднество, отчего вокруг стоял неумолкающий гул. Может, оно и было странно: всё-таки, суть дня голодных духов заключалась в почитании усопших. А может, духи и сами были не прочь поболтать.       Дракончик летел по небу, пикировал вниз и воспарял в небеса, окруженный людскими голосами. Они неслись отовсюду вместе с лихой музыкой базара, барабанным боем и ароматом угощений — фестиваль был совсем близко.       «Точно тебе говорю! Я слышал от одного фермера, мол, ему пришлось поменять забор из-за того, что они высекли на нём свои имена!»       «…Амулеты! Обереги! Компасы зла!...»        «Он только и может, что прятаться за спиной своего дяди! Говорю тебе, этот сосунок не станет исключением…»       Бумажный дракончик едва не угодил в котёл с кипящей лапшой, но ветер подхватил его и унёс в вышину, и дети в восторге разинули рты, указывая на него пальцем. Дракончик уж был далеко, спрятавшись среди пестрых фонариков.       — Расступитесь, расступитесь! В сторону!       — Они здесь! Пойдём найдём места получше!       — Ого, смотри, какой богатый паланкин! Невеста наверняка из очень уважаемой семьи!... Заняли полдороги…       — Посторонись!       — Кто это едет? Не вижу! У них есть лобные ленты?       — Орден Цзян, смотри, одежды же фиолетовые! А впереди, должно быть, Саньду Шеншоу…       — А-а-а, какие они красивые!       — Не видно, не видно, нас сейчас задавят! Отступитесь! Дайте бросить цветок, вы...       — …Ай, к черту, ни пройти, ни проехать! Стойте на месте, пока не проедут!...       По улице растянулась процессия заклинателей на лошадях, за которой медленно ползли повозки, нагруженные дарами, и всё это шествие в купе с толпой на улицах создало почти непроходимый затор. В разных местах люди, спешащие по своим делам, остановились, вытягивая шеи, чтобы посмотреть на благородных даосов, даже самые недовольные, но были и такие, кто просто пережидал с угрюмым лицом. Ими, прежде всего, были заинтересованы уличные торговцы, которые ни за что не хотели упустить шанс хорошего заработка. В толпе образовалось несколько очагов, собравшихся вокруг зазывал и выступающих, однако один вышел больше, чем прочие. Словно представление, которое должно было вот-вот начаться, полюбилось людям и не успело приесться.       — Дамы и господа, минутку вашего внимания! Попрошу класть деньги вот сюда…       Застучали бамбуковые палочки, зазвучали переливчатые струны пипы, и сквозь оживлённый гул толпы звонко и задорно запел мужчина, обряженный во всё чёрное. История началась — люди замерли с возбуждённым предвосхищением на лицах. Пение мужчины чем-то походило на обычную речь, бодрую и ритмичную.       «В чайной у дороги виднеется фигура», — из-за приземистого домика выскользнул ловкий монах в лисьей маске, за спиной которого болтался шест. Обходивший сцену рассказчик взмахнул руками и распахнул веер: «На улице крики: «Идите-ка внутрь!» Встряхнув веером, стучит он бруском: слушайте, вы, сказ кое о ком!»       Музыка стала более плавной, и вступил другой певец — он рассказывал о яростной битве в позабывшиеся ныне годы, и о женщине, что сошла с горы и влюбилась в слабоумного из Куньлуня. Вместе они отправились в странствие и повстречали немало битв на своём пути. Танцор в лисьей маске юрко поспевал за словами: его руки и ноги двигались в гипнотизирующей гармонии и слаженности, им совсем незазорно было залюбоваться, и люди смеялись и хлопали, удивляясь его ловкости. Фигура совмещала в себе одновременно девушку-воина и бойца-монаха, её любимого, и рассказывала историю наравне с музыкантами, двигаясь с грацией и отдачей. Когда певец решал обратиться к зрителям, чтобы подстегнуть их внимание, танцор в маске лисы тут как тут оказывался рядом с протянутой шляпой для денег, и руки тянулись к ней, как по приказу, естественно и не задумываясь. Затем шляпа исчезала, а танцор возвращался к изображению битв, крайне убедительно сражаясь с невидимыми врагами и размахивая шестом так, что уследить за ним было сложно, и песня брала новый оборот.       Но любой истории был конец, и к тому времени, как кончалась эта, зрители стояли, прижав к груди руки, и внимали движениям танцора с состраданием. Любимый горянки погиб в бою, погибла и она, а потому завершающим актом выступления танцор дрался из последних сил, падал на колени в отчаянии и горе и умирал. Воцарялась тишина, а затем люди хлопали. Пока танцор кланялся и делал сальто на потеху публике, певцы собирали деньги у растроганных зрителей. Кто-то принимался просить ещё. Бывали дни, когда артисты давали восемь выступлений за раз, и сегодня мог быть один из таких дней. Танцор сунул мешочек с оплатой за пазуху и собрался было вновь выйти на поклон, когда его глаза в прорезях маски беспокойно зашныряли из стороны в сторону, и он исчез прежде, чем его успели хватиться.       Издали с трудом продвигалась довольно странная пешая процессия: жилистый мужчина средних лет с козьей бородкой и лопнувшим сосудом в глазу и два амбала с тупым выражением на лицах, на плечи которых были закинуты рукояти весьма устрашающих булав. «Выходи, сучий сын! Я знаю, что ты здесь», — кричал главарь, брызжа слюной, но мало кто мог услышать даже столь могучий вопль в таком-то шуме. Танцору, во всяком случае, достаточно было лишь раз увидеть. Когда процессия приблизилась, он уже задёргивал штору паланкина, стоявшего неподалёку на ящиках.       — Ты кто ещё такой! Убирайся! — с визгом прилетело ему ногой по лицу, но танцор сумел удержать равновесие и остаться на месте, а затем поспешно зажать девушке из паланкина рот и зашикать на неё. Девушка застыла с округлившимися глазами. Дело в том, что никогда, ни в один из дней её не слишком-то счастливой пятнадцатилетней жизни, с ней никогда не смели говорить в таком тоне.       Потому, недолго думая, она укусила танцора за руку.       — Ай! — отпрянул пройдоха, прижав раненую конечность к груди, беспокойно оглядел место укуса и воззрился на девицу с выражением оскорблённого достоинства. — Ты что, злобный дух? Теперь я одержим!       Девушка смотрела на него в бессильной ярости и тяжело дышала, явно прикладывая усилия, чтобы не заругаться. Танцор обиженно выдохнул и снял маску, провёл ладонью по вспотевшему лбу, убирая с него волосы, выбившиеся из пучка, и прислушался к происходящему на улице. Живописно тревожно, надо сказать; у него едва уши не зашевелились, как у кошки.       — От кого ты прячешься?       — Ни от кого. Просто решил перевести дух, устал от толпы.       Девушка прищурилась. Лицо у танцора было красивое, нежное, как у девушки, глаза лукавые и умные (сразу видно — шалопай!), но узкие губы и природное изящество, отличавшее его, могло украсить и женщину, и мужчину, а голос не выдавал сути. Не слишком широкие плечи укрывали мужские одежды, платок на шее сбился, и взгляд владычицы паланкина задержался именно на открытом участке кожи.       — Ты девушка? — спросила кусачая госпожа, с любопытством вглядываясь в танцора. Ему этот интерес не понравился.       Лицо в белом гриме расплылось в хитрой улыбке.       — Пока не отвечу, могу быть кем угодно, — подмигнул ей беглец.       Что-то загорелось в глазах обитательницы паланкина, будто она наконец нашла ответ на вопрос, которым задавалась не единожды; подобная предприимчивость, надо сказать, заслуживала похвалы. Подавшись вперёд, девушка схватила руки незнакомца и с мольбой вгляделась в его глаза — немногое из того, что казалось настоящим.       — Помоги мне бежать, — с чувством попросила она.       Танцор — или танцовщица? — вздёрнул голову от неожиданности и фыркнул.       — Ещё чего. Твой жених так плох?       — Ты девушка? — настойчиво повторила госпожа.       — Красавица, у меня и без того полно проблем!       — Я заплачу.       — Деньгами не интересуюсь, — отрезал танцор, но и слепой сказал бы, что предложение его заинтересовало. Пресные лепёшки приедаются, подошвы стираются, да и укрыться иной раз хочется чем-то теплее ночного неба. Впрочем, интерес оказался недостаточно силён, чтобы привести к согласию. — У меня своих дел полно. Чего пристала? Девушка, не девушка, какая разница?       — Девушка прекрасно бы меня поняла.       Резкий выкрик — голос скрипуч, как старые половицы отсыревшего дома — послышался совсем рядом с паланкином, и незваный гость непроизвольно дёрнулся. «Попался». Девушка из паланкина потянулась рукой к шторке, готовясь распахнуть.       — Если не согласишься, я тебя сдам.       Лиса зло зыркнула на неё, и столь недружелюбная гримаса, выглядевшая весьма устрашающе, заморозила эту руку на месте. Однако стоило обитательнице паланкина усомниться в своей победе — шансы и без того были невелики, — её новый подельник резко выдохнул и махнул рукой.       «Отделаюсь от неё позже, а деньги не помешают», — таков был вердикт.       — Ай, чёрт с тобой! Как твоё имя?       Хозяйка паланкина замялась, прежде чем ответить:       — Лимао.       С прищуром глядевшая на неё лиса фыркнула со смеху.       — Не похожа ты на учтивую, госпожа.       — Тебя-то как звать, оборванец? — буркнули в ответ.       Оправив шарф, беглец прислушался к происходящему на улице и лишь затем заговорил снова в своей по-доброму насмешливой манере.       — Зови меня сестрёнка, этого будет достаточно. Скажи лучше: к чему тебе моя помощь? Скрыться в толпе не так уж трудно.       Улыбка медленно сползла с лица Лимао в то время, как она откинула с ног расшитое золотыми нитями покрывало. Красные тканевые туфельки казались сшитыми для куклы, но они сидели точно в пору на ноге взрослой девушки. То место, где голень переходила в стопу, выгибалось дугой. Ступни её напоминали парус. Другие сравнивали такие с лотосом.       Сестрёнка застыла на мгновение. Слух о подобном обычае доходил до неё, но она никогда не сталкивалась лично с его последствиями.       — Не думаю, что далеко убегу сама, — горько усмехнулась хозяйка паланкина. — Но я не хочу безропотно ехать на заклание. Человек, за которого меня выдают замуж, он… он ужасен. Пожалуйста, помоги мне бежать.       Танцовщица, казалось, крепко задумалась, размышляя; Лимао, чувствовавшая себя так, словно раскрыла перед ней душу, не мешала ей. Она покорно молчала, ожидая приговора. Другого шанса сбежать могло не представиться никогда. Либо сейчас — либо конец.       Паланкин качнулся, от чего ткань, скрывавшая невесту, на мгновение приоткрыла пейзаж дороги снаружи. Он оказался гнусен: бесконечные ряды повозок с сеном. Однако ж танцовщица тотчас очнулась от дум.       — Давай свою одежду, — произнесла она, отправив Лимао в пучину недоумения.       — Что? — прошептала Лимао хриплым голосом человека, которого только что оскорбили до глубины души. Кулаки сжаты, губы дрожат. Сестрёнка засмеялась, чем грозила навлечь на себя дурную славу.       — Не думай лишнего и слушай.       А затем принялась объяснять свой план.

***

      Сено кололось нестерпимо — не спасали даже многослойные одежды. Госпожа, выросшая в комнатных условиях, чувствовала себя ужасно неуютно в чужом ханьфу среди жесткой травы. Каждая кочка, по которой проезжала телега, отдавалась в её позвоночнике, словно тысяча ударов дисциплинарным кнутом (Лимао никогда не подвергалась такому наказанию, но видела, как бьют слуг, и представляла, как это больно; во всяком случае, ей так казалось). Помимо этого, сердце грозило выпрыгнуть из груди — до того было страшно, что обнаружат.       Больше всего она страшилась теперь быть пойманной. Пусть сено колется, а одежда некрасива и груба, пусть телега несётся во весь опор по камням, от чего трещит всё тело — пусть; она стерпит всё, если это унесёт её подальше от Ван Чжун Пина и его своры. Но если её поймают...       Лишь бы танцовщица не обманула и сдержала слово! Только теперь Лимао подумала о том, до чего безалаберно положилась на постороннего человека, который мог продать её, и глазом не моргнув.       Впрочем, поздно беспокоиться. Лимао уже отдала бразды правления своей судьбой в руки незнакомой оборванки, которой поверила на доброе слово.       Одним богам известно, сколько телега мучила её, прежде чем остановилась; луна стояла уж высоко, проницательно заглядывала в лицо, будто спрашивала: «Что, что такое у вас делается, юная госпожа Янь? Родители для вас похлопотали, а вы… а вы... Не стыдно?»       Запрятанная в сене, госпожа из паланкина видела лишь малый кусочек неба через дырочку, специально оставленную ей, чтобы она могла дышать, и боялась пошевелиться, дабы не выдать себя. Не чесалась (чесалось, кажется, всё), куда там, — старалась не дышать слишком глубоко: куча затрясется, и её заметят. Когда телега двигалась, было легче, ведь груз то и дело подпрыгивал на дороге. Тогда нестрашно казалось новое окошко в мир сделать, если обвалится, руку протянуть навстречу ветру. Теперь жуть берёт. И чихать ещё хочется…       Отбитая кочками, спина не перестала болеть и со временем начала затекать от неподвижности в неудобной позе; девушка глубоко страдала и кляла свет на чём он стоит, но не двигалась. Не смела.       В шелесте листвы ей слышались шаги вокруг, в уханье птиц — голоса. Тишина играла с ней злые шутки: звон в ушах вязала со звоном оружия. Она лежала, безвольная, крепко зажмурившись, до тех пор, пока не услышала тихое:       — Лимао?       И это показалось ей поначалу шелестом листвы.       — Лимао? — повторили громче; теперь она узнала голос танцовщицы.       Ответить или промолчать? Вдруг под личиной друга кроется враг, и за его спиной — люди Ван Чжун Пина…       — Лимао. Это я. — Сказали совсем рядом, и она, вздохнув, пошевелилась. — Лимао!       Танцовщица быстро, как репку, выдернула её из сена за протянутую руку и отряхнула от травинок, помогла сесть. Она была одна — и совершенно целехонькая, совсем чистая, в платье с чужого плеча — хоть сейчас на церемонию. Боже, какое облегчение разлилось в груди, когда Лимао увидела всё это, потянулась, и забегала по телу застоявшаяся кровь, размялись затекшие мышцы!       Однако, впервые взглянув на свою спасительницу в лунном свете, Лимао, выросшая на жутких сказках, немного вздрогнула. В красном наряде и белом гриме сестрёнка казалась потусторонним существом. Может, она от роду такая бледная?...       — Я избавилась от хвоста. — Шепнула лиса, и госпожа нервно заерзала, заозиралась: почему шепчет? Вероятно, виной тому была атмосфера ночи, потому что танцовщица издала смешок и заговорила чуть громче. — Думается мне, ещё придут.       — Да. — Без сомнений подтвердила Лимао, тоже шепотом. Она не знала, как далеко раздастся эхо в лесу, и не желала знать. Телеги перевезли к небольшой фермерской хижине в окрестностях города, казавшейся пустой, но никто из них не мог сказать наверняка, есть ли рядом лишние уши.       — Это не беда. Смотри, что я нашла в городе. Такая искусная! Просто так валялась, как обронили.       Откуда-то из одежд сестрёнка выудила увесистый сверток в сером платке — внутри оказалась старинная курильница для благовоний, походившая на статуэтку медведя со слоновьим хоботом, глазами носорога, хвостом быка и тигриными лапами.       Догадка озарила лицо Лимао. Она с укором поглядела на танцовщицу.       — Так вот, почему ты бежала. Воровка.       — Воровка? — непонимающе моргнула оборванка, нахмурившись. — Я нашла её. На дороге!       — Разумеется. На дорогах постоянно находят такие древние вещи. Они как грибы растут.       Злые огоньки засверкали в глазах лисицы, губы некрасиво поджались. Она всучила сверток Лимао.       — У себя придержи, раз не веришь, — буркнула танцовщица, плюхнулась на сено рядом и принялась стирать грим тем же платком, в который была завернута курильница. Под белилами оказалась самая обычная человеческая кожа; Лимао никогда не призналась бы в том, что при открытии этого факта вздохнула с облегчением.       Молчание, повисшее между ними, казалось тяжким. Госпожа робко заговорила:       — Правда нашла?       Танцовщица мрачно взглянула на неё, размяла шею (Лимао внутренне сжалась) и вздохнула:       — Правда. Мы её вернём, если представится случай. Посмотри на спину медведя. Видишь иероглифы, кажутся новее, чем всё остальное? Корявые такие, — девушка перевернула статуэтку на бочок, чтобы рассмотреть получше. — Это подпись. Можно будет поспрашивать там, где остановимся: вещь наверняка именитая. А не найдём владельца — оставим себе. Слова хорошие — «Чистая река». Добрый знак, Лимао.       И, глядя на звездный купол, простиравшийся над ними и над всею Поднебесной, танцовщица от всей души понадеялась, что так оно и есть, и дома, далеко-далеко, за много ли отсюда, луна так же ярко сияет для её семьи, как для них сегодняшней ночью. И потерянный где-то здесь, на чужой земле, брат видит тот же месяц, что и они с Лимао.