Глава 2. Чистая река
23 августа 2022 г., 22:46
Цзян Чэн давно потерял покой. Он не смог бы назвать точный день, когда это произошло. Быть может, миру в его душе пришёл конец в ночь гибели родителей. Или Яньли. Или Вэй Ина. Может, он медленно умирал под ударами дисциплинарного кнута, когда верил, что лишился золотого ядра. Или много раньше, стоило лишь осознать, что для любви отца нужно расшибиться в лепёшку, и даже этого окажется недостаточно.
Может, каждая из этих вещей ложилась на душу тяжким грузом, очерняя ци и будя злобу. Неважно: ещё мальчиком Цзян Чэн научился жить с яростью, привык к ней, как ко второй коже; мужчиной, окрепнув, свыкся и с пережитым. Во всяком случае, так казалось.
Временами состояние рассудка представлялось ему переполненным кувшином с водой: плёнка набухает над пропастью, грозя пролиться, но стоит неподвижно, коли её не пошатнуть. Долгие годы Цзян Чэн жил в этом хрупком балансе, и лишь одна-единственная капля смогла его нарушить. Открывшаяся правда.
Смятение, посеянное Вэй Усянем, жгло его изнутри похлеще, чем вэньское пламя.
Он понимал, почему тайное оставалось тайным, знал, что некоторые вещи лучше не ворошить в прошлом, но то был глас разума. Душой Цзян Чэн словно бы вернулся во времена бытия маленьким мальчиком, плачущим от несправедливости, и единственным, чего ему хотелось, было кричать до изнеможения «Почему?».
Почему ты спас меня? почему отдал ядро? почему не сказал? почему ушёл? почему не объяснил, не вернулся, когда всё стало совсем плохо? почему не попросил о помощи? почему не позволил помочь? почемупочемупочему
Почему я не помог? Почему не заметил?...
Сначала Цзян Чэн не мог задать всех этих вопросов Вэй Усяню: его брат умер. Не осталось даже тела, чтобы похоронить и оплакать. Разорванный собственными же мертвецами, он сгинул с лица земли, да так, что и душа исчезла без следа. Лишь Чэньцин напоминала о нём. Запертая в шкафу реликвия, она холодила душу, напоминая о горьком прошедшем лукавым блеском.
Теперь, когда она нежилась в руках истинного владельца, у Цзян Чэна вырвали прежнее оправдание молчанию — с корнем, безжалостно. Пришлось искать новое — и не находить. Оказалось, он просто... не мог. Смирился, что не может говорить с мертвецом, а зная, что жив, всё равно шёл на попятную. Прошло два года, а он, паскудный трус, никак не мог собраться, чтобы поговорить с братом, облегчить груз на сердце.
И стоило ли?
Между ними так много любви и ненависти, что не разобрать, кто прав, кто виноват. Цзян Чэн знал, что был непомерно резок и груб, но не мог забыть, к чему привела сердобольность Вэй Усяня. Если бы...
Если бы Цзян Чэн знал правду с самого начала, поступил бы он иначе? Забыл бы помощь, оказанную Вэнями, позволил той кучке оборванцев сгореть под ногами своих же, оставил бы Вэй Ина одного после всего?
Нет, он нашёл бы выход. Не отвернулся бы...
Не так.
Ни за что!
Да, за его плечами был неокрепший орден, полный юнцов, нуждавшихся в защите чуть ли не больше, чем разорённые войной земли, и мародёрами, вокруг бурлил политический омут, но он нашёл бы способ. Постарался бы. Принял руку брата вместо того, чтобы отринуть.
Вэй Ину было достаточно всего лишь сказать правду.
Всего лишь.
«Тогда почему не сказал сам?», — неизменно вопрошал елейный голосок в голове, и противопоставить оказывалось нечего. «Уже слишком поздно», — тупо оправдывался А-Чэн, затыкая руками уши. «Я не знаю, не знаю, я ничего не знаю», — смеялось подсознание, и он неизменно просыпался в холодном поту, не заметив, как заснул.
Ежедневно эти мысли посещали Цзян Ваньиня, приводя к головной боли. И сколько ни думал, он не находил ответа. Цзян Чэн не мог простить ни себя, ни Вэй Ина. И отважиться на шаги к решению тоже не мог.
А отпустить не позволяла совесть. Грызла, собака, как обглоданную кость.
Как уплатить долг, которому нет цены? Как перешагнуть зло, причинённое из порыва защитить? Как отпустить милосердие, разрушившее судьбы?
Цзян Чэн тщетно искал покоя в медитации: душевное его равновесие было неопровержимо нарушено.
— Вам нужно привести смуту в голове в порядок, глава Цзян. — Говорил лекарь, старик Шу, качая головой и вынимая из висков заклинателя иглы акупунктуры. Не помогали ни умиротворяющие отвары, ни даосские техники. — Подобный разлад к искажению ци привести может.
— Знаю. — цедил глава Цзян. В теории всё легко! — Поди прочь.
Цзян Чэну, по большому счёту, было некогда смуту в голове налаживать: дела не ждали. Медитации никогда не давали ему должного покоя с тех самых пор, как Пристань сожгли дотла вместе с телами родителей, и не могли удержать дурной нрав, а как А-Ли погибла — и подавно. Сломленный горем, он восстанавливал орден, пытался держаться стойко, а потом на его плечи свалился маленький ребёнок, нуждавшийся в поддержке... Проблемы в землях сыпались рекой: не сиделось нежити на месте ровно, лезла изо всех щелей после войны, как и тёмные заклинатели, вдохновлённые Старейшиной Илина. Оставил ты мне подарочек, Вэй Усянь. Кровожадную свору бестолковых, ни на что не годных жадных выродков, алчущих возмездия и могущества по «лёгкой», уже протоптанной дорожке.
Выродков, которые часто помирали в собственных нечистотах и кишках прежде, чем он успевал до них добраться.
Со временем улеглось немного, когда удалось запугать народ именем ищейки, попрятались тёмные твари по углам, как во времена расцвета, да вот случилась вся эта история... Не успел Цзян Чэн выдохнуть, как пришлось разбираться с обстоятельствами воскрешения Вэй Усяня, новой истиной и грязью, оставленной Цзинь Гуанъяо. Затем Цзинь Лину требовалась помощь, чтобы утвердиться в Башне Золотого Карпа. А там и прочие хлопоты ордена не за горами дремали...
— Оставьте дела адептам, — советовал старик Шу в очередной свой визит. — С нечистью они справляться обучены, а более не требуется ничего, время успокоилось. Используйте благодать с умом, глава Цзян, отправляйтесь в путешествие, приведите мысли в порядок, как поступали многие даосы в легендах.
— Не до легенд мне, старик. Поди прочь. — неизменно повторял Цзян Чэн, страдая от болей, которые никак не могли успокоить отвары.
Прочь, прочь, прочь.
Каждый день к нему на порог являлись адепты, всему обученные, с новой проблемой, ожидавшей поручения.
— Глава Цзян, в озере взбунтовались гули.
— Глава Цзян! Ночная вахта обнаружила следы демонического вепря, он направляется в сторону отдаленных деревень. Что прикажете?
— Глава Цзян, в провинции Хэнань что-то странное творится: толкуют о темном заклинателе. Разведка молчит.
Нет у него времени на то, чтобы по стопам древних даосов идти да разбираться со своими проблемами. Нет.
Он просто давно потерял покой и бесконечно устал.
***
Ветер с моря гнал по переполненным улицам Ланьлина гул восклицаний и пересудов, среди которых тяжело было разобрать отдельные слова. Цзян Чэн не прислушивался к ним, непреклонно направляя лошадь вперёд. Он не смотрел по сторонам, однако то и дело украдкой посматривал вниз, чтобы не задавить какого-нибудь нерасторопного ребёнка. Местные вообще не следили за своими детьми, и те норовили вырасти под копытами, как подорожники. За годы Цзян Чэн так и не смог полюбить пышность и оживленность ордена Ланьлин Цзинь. Чтобы добраться до уединённых покоев резиденции, требовалось едва ли не пройти испытание тремя ядами, а внимание местных к именитым гостям всегда больше раздражало, чем льстило. Юнцом он ещё млел, нос задрав, теперь и того не было. В Юньмэне дышалось поспокойнее, а цветущая благодать родных берегов грела буйное сердце. Впрочем, отрадно видеть, что Цзинь Лин справляется и без его поддержки. Богатство ордена, быть может, ещё не преумножалось, но и не сбавляло — удалось вовремя взять бразды правления в надежные руки и пресечь воровство на корню, наказав ответственных. Когда менялся глава, из-под полы высовывало носы множество крыс, которое следовало незамедлительно вытравить. И пусть Цзинь Жулань не унаследовал вслед за дядей статус Верховного заклинателя — его принял Незнайка Не ввиду отказа Лань Сичэня и Цзян Ваньиня, и не сказать, что принял с особенной скорбью, — как глава ордена Ланьлин Цзинь племянник показал себя хорошо. Заинтересованность в бедах простых людей не могло не играть на руку имени молодого господина и клана в целом. То была хорошая политика, и если Цзинь Лин продолжит в том же духе, однажды ему удастся стереть бельмо позора с ордена Ланьлин Цзинь, выросшее, как плесень на клановом белом пионе, по вине Яо и Гуаншаня. И он поможет ему всем, чем сможет. Пусть более ему нельзя вмешиваться в дела племянника так, как раньше, никто и вякнуть не посмеет в сторону влиятельного союзника. Возможно, стоит создать дополнительные связи, чтобы... — Саньду Шеншоу, вы божественны! — Цзян Ваньинь, наступи на меня! Сжав челюсть, Цзян Чэн нахмурился при звуках собственного имени и повернул голову в сторону криков. Стайка молодых девушек, принаряженных по случаю фестиваля голодных духов и приуроченного к нему же шествия, заверещала ещё громче, и кто-то из них подался вперёд — Цзян Чэн понял, что смотреть на них было роковой ошибкой. На мгновение — только на мгновение — сердце споткнулось, пропустило удар. Ба-дум. Лошадь, почувствовавшая ужас, дёрнулась, но ему удалось совладать с животным, натянув поводья. Полы фиолетовых одеяний взметнулись, а заколка, державшая прическу, дала слабину и упустила густую копну чёрных, вороных, волос. Где-то ахнули; меж пальцев главы, казалось, мигнула молния. Цзян Чэн начал злиться. Чем, святые предки, занимаются нынче молодые девушки? Стоит остаться с ними один на один у свахи, все бегут от него, как от огня, а тут — «наступи на меня»! Что это такое? О чём они думают? Воспитание никак уже не в моде. Впрочем, эти... шалашовки едва ли могут рассчитывать на то, чтобы выйти замуж в приличный дом. Другие заклинатели, напротив, приветливо махали поклонницам. Вэй Усянь, чья раздражающая спина маячила далеко впереди, вовсе болтал со всеми и заливисто смеялся, беззаботно памятуя юность. Лань Сичэнь, недавно вышедший из заточения, и тот, казалось, улыбался!... Один лишь Лань Ванцзи, следовавший за муженьком, как бревно с глазами, сохранял равнодушие, но и он, повинуясь традиции, сбросил в толпу белоснежный пион с петлицы, как они делали после войны. Со смерти Цзинь Гуанъяо это было первое крупное шествие. Цзян Чэн, поумерив нрав, с тяжким вздохом сделал то же самое, но цветок, к жгучему разочарованию девушек, не упал наземь, а воспарил ввысь, подхваченный порывом ветра, перебрался через несколько вершин фонарей, растянутых на верёвке поперёк улицы, поздоровался со змеем-дракончиком и, опаленный паром с котла, осел в руках танцора символом скорби совсем далеко от цепких девчачьих лап. Вдоль главной улицы, ведущей к Башне Кои, велась работа по написанию нового барельефа в четырёх частях, повествующих о трагической истории Цзинь Жуланя — три из четырёх были спрятаны за холстиной, а единственная открытая изображала сцену, в которой юный господин стоял в Храме Предков пред табличками с именами Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли. Цзян Чэн задержался взглядом на имени сестры и посмотрел на название фрески. «Прощение». Крепко сжав поводья в кулаке, он отвернулся. Во рту разлился горький привкус. Дрянной день. Требовался травяной настой, медитация и, если не выйдет, хороший сон. Дорога оказалась слишком утомительна.***
— Дядя. — точка, нанесённая на лоб хозяина Башни Кои киноварью, исказилась морщиной беспокойства. — Ты бледен. — Не говори ерунды, Цзинь Лин, расскажи лучше, как дела в уезде. — Дядя... — Ноги переломаю. — Я теперь солидный человек, мои ноги крепки, как горы. Собрание давно закончилось, и они с племянником, как повелось с некоторых пор, уселись в павильоне на вечернее чаепитие. Тонкий аромат мелиссы и чайных листьев стелился по дощатому полу вместе с дивной прохладой вечера, затмевая благовония, дымившие в углу полынным душком. Цзян Чэн с наслаждением пил улун, собранный в Фенисовых горах провинции Гуандун, торговые отношения с которой стали одной из первых дипломатических побед Цзинь Лина. Привыкший к острой еде Юньмэна, Цзян Чэн, однако, полюбил нежный вкус Фэн Хуан Дань Цун. Чай доставляли по Жёлтому морю, поэтому наладить поставки в Юньмэн не удавалось, и вкусить его он мог только в редкие визиты в орден белых пионов. Сейчас, после собрания, где Цзян Чэну, помимо насущных проблем, вновь пришлось выслушивать изыскания Незнайки Не и мириться с присутствием брата, с которым он так и не отважился говорить, чай пришёлся как нельзя кстати. Он помогал расслабить мысли куда лучше травяного настоя старика Шу. Второе лекарство — дела. Горькое, быть может, но всегда действенное. Цзян Чэн хватался за него с пиалой чая в рукаве и чувствовал себя неуязвимым. Нужным. Иногда. — Отправь мне бумаги о проблемах на границе, близ Хэнани, я займусь. Жаль, Цзинь Лин вовсе не желал обсуждать дела ордена. Намного больше его волновало здоровье и благополучие дяди. — Тебе стоило с ним поговорить, — упорствовал племянник не в первый и, увы, не в последний раз. Это напоминало в нём А-Ли, до того сильно, что саднило в горле. — Может, другие и не замечают, но я же вижу, что ты хотел его остановить. И так каждый раз, как вы встречаетесь. Но стоит тебе открыть рот, как из него вместо ласковых слов извергается пламя! Так странно было, глядя на Цзинь Лина, видеть, как он похож на мать, как похож на отца... Ребёнок, выросший сиротой, каким-то невообразимым образом совместил себе столь многие их качества, что оставалось лишь диву даваться, до чего памятлива природа. Кажется, с возрастом Цзян Чэн становился мягким. — Дядя, ты слушаешь? — с досадой вопрошал племянник, и, когда Цзян Чэн хмуро кивал в пиалу, горестно вздыхал. — На новый год дядя Вэй, — по слуху всё ещё резало это чужое «дядя», — сделал шаг навстречу, и ты мог бы воспользоваться им, чтобы облегчить душу, но ты молча ушёл тогда и устроил скандал на следующий же день. Скажи, сколько это будет продолжаться? После встречи в храме Гуаньинь, они с Вэй Усянем виделись лишь раз, и Цзян Чэн поминал тот день проклятьями. Дьявольские уловки и шутки интересовали его в последнюю очередь, а этот насмешник нисколько не изменился и будто бы испытывал его терпение. Цзинь Лин, напротив, видел здесь попытку к примирению. — Дядя... — Заткнись, Цзинь Лин. — Цзян Чэн отставил чашку и провёл пальцами по вискам: их снова зажало в боли. Видно, снова требовалась помощь лекаря Шу. — Просто замолчи. Чужая душа — потёмки, так позволь я разберусь со всем сам. А ты займись насущными делами, как и подобает главе ордена. — Да, конечно, дядя, но ты не должен заниматься моими... — Для чего тогда я здесь? Цзян Чэн поднялся над племянником грозовой тучей, стараясь держаться достойно, но тело подвело его и пошатнулось. — Дядя! — вскинулся было Цзинь Лин, но Цзян Чэн остановил его резким движением ладони. — Позволь хотя бы проводить тебя в покои. «Слабак. Перед ребёнком не сдержался, насмешка в теле заклинателя. Забрал ядро и даже с собой сладить не в состоянии...» — Нет нужды. Я дойду сам.***
Бумаги прислали в Час Мыши. Старик Шу ушёл незадолго до прихода адепта, оставив Цзян Чэну умиротворяющий отвар и таз прохладной воды с лавандовым маслом. В ответ на громовое молчание лекарь лишь качал головой, делал своё дело с всепоглощающим спокойствием Будды и напоследок, позаботившись о точках Инь-тан, Цуань-чжу, Цзюй-ляо, Тянь-чжу и Той-Вэй, сказал лишь: — Кровотечение из цицяо остановилось быстро, боги к нам снисходительны. Памятуя об искажении ци покойного главы Не, господин Цзян, оставить бы вам гордость и послушаться старика. «Поди прочь», — рвалось с языка, но Цзян Чэн рот открыл да так и захлопнул, как рыба в юньмэнском озере. Нахмурился и проводил горбатую тень лекаря молчанием. Знал: он прав. Падающий дворец трудно подпереть одним бревном, и сколь бы Цзян Чэн ни пытался выдать желаемое за действительное, цепляясь за ветхие руины былого равновесия, выходило из рук вон плохо. Сегодняшний день закрепил пагубный путь. Итак, когда принесли бумаги, Цзян Чэн пребывал в глубоких раздумьях, однако распахнул двери сам, встретив слугу пионов с иглами на лице, забрал бумаги и приготовился принимать обеспокоенного племянника, когда Мышь сбежит от Быка. С подробностями Хэнаньской неприятности он ознакомлялся, вынимая иглы, с выражением крепкой решимости. Боль ушла в тень, из которой выступила ищейка. Губы поджаты, подбородок резко очерчен: глава Цзян стал на привычный путь охоты. Трупы, найденные расчленёнными в различных деревнях по всей провинции, носили на себе печати, которые, согласно сведениям шпионов, не имели отношения ни к одному из известных орденов и варьировались по искусности от уровня новичка до более уверенного мастера. Следы указывали на группу, действовавшую разрозненно или сообща, однако многие техники повторялись от случая к случаю, что практически исключало вероятность заклинателя-одиночки. Но в целом сведений было мало — крупицы, собранные на месте, никаких изысканий. В бумагах у Цзинь Жуланя просили отряд в несколько человек, чтобы разобраться с делом как можно скорее. Такие отряды нередко возвращались поредевшими или вовсе пропадали в топях. — Господин Цзян! — распахнулись двери, в них ворвался запыхавшийся, бледный как полотно младший адепт ордена Юньмэн Цзян, Лю Зэн, и замер, напоровшись на стальной взгляд главы. Неопытный, млеет от такого пустяка... За ним, впрочем, маячил Цзинь Лин (а он мёртвого растормошит, заставив сделать, что ему вздумается), тоже обеспокоенный — брови вразлёт, растрёпышем прибежал. Злой, Цзян Чэн закусил губу от неожиданного прилива к нежности и постарался сохранить суровый вид. И подумал: будь он проклят на этом самом месте, если позволит Цзинь Лину разбираться с выродками тёмного пути самостоятельно. Как бы сильно сын ни вырос, от некоторых вещей детей нужно держать подальше, пока можешь. Пусть хоть новый орден отстроит с основания или бороду отрастит. Неважно. — Дядя, ты в порядке? — Да, А-Лин. Подойди, — Цзян Чэн протянул к нему руку, желая потрепать по волосам, и жестом отослал адепта. Он не в порядке, но будет. Сразу, как разберётся со зверьём в Хэнани, а может... может, он прислушается к совету старика Шу. Негоже долго пребывать в смятении, искажая ци; что, как не прекрасная охота, позволяет очистить голову и избавиться от застарелого гнева, засевшего под кожей? В конце концов, с беспутным отродьем он сам справится куда лучше, чем отряд бестолковых юнцов.
