Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

      Ветер пах ряской, землёй и влагой и мерно качал шляпки лотосов над поверхностью озера. Едва тронутое рассветом небо хмурилось в вышине курбатыми сединами. Ткнуть его иглой — прохудится. По колено в воде, А-Ли выдёргивала со дна белые корни, очищала их от всего лишнего, споласкивала от тины и передавала Цзян Чэну на берегу, чтобы он складывал их в высокую плетёную корзину с ушастыми ручками. Ему же она доверила нести стебли с широкими листьями — длинные, выше него самого; он забавно скрывался в тени под травяными зонтиками.       — Ты как цветочек, Бао-Бао. — А-Ли с теплом смотрела на брата и трепала его за пухлую щечку.       — Я не цветочек! — Цзян Чэн куксился и капризно дёргал головой, от чего шицзе смеялась да и только. Выбравшись на берег, она собирала нежные бутоны цветов и сладкие корзинки в чудно пахнущие охапки, скручивала их бечевкой и садилась передохнуть. Будучи слишком маленьким, Цзян Чэн не мог помогать ей выкапывать корни и обрабатывать их — силёнок не хватало. Они поддавались тяжело, а руки у малыша ещё были слабые, детские. Он пока не держал в них меч.       Чумазые, они мыли ноги в озере чуть поодаль, умывали лица и шли домой по узкой тропинке среди травы, каждый со своей корзинкой. У А-Ли — побольше, у Цзян Чэна — поменьше. Он настаивал, чтобы шицзе доверила ему нести что-нибудь, и не успокаивался, пока у него не появилась собственная корзина для сбора лотосов.       — Тяжело? Давай заберу у тебя парочку. — Предложила Яньли, слыша, как пыхтит шиди у неё под боком.       — Нет. — Отказывался А-Чэн с упрямством осла и останавливался передохнуть.       — Дай сюда, — в конце концов шицзе тянула корзинку брата на себя, а он цеплялся в ручку со всех сил и закапывался ногами в песок, противясь. «Я сам!» «Не упрямься, Бао-Бао. Нет ничего постыдного в помощи». «Вот я тебе и помогаю». «Тебе тяжело, я же вижу». «Нормально». «Тяжело». «Нормально!»       Так они и препирались до самого дома: Цзян Чэн стоически тащил корзинку, а Яньли часто делала остановки, говоря, что устала, и незаметно перебрасывала к себе пару корешков, если удавалось.       А-Ли умела извлечь пользу из каждой части растения — из лепестков, из листьев и корней. Она по-настоящему любила готовить и дружила со служанками, и хоть мать говорила ей, что так усердно возиться с готовкой — не дело благородной госпожи, старшая дочь Цзян продолжала заниматься любимым делом — скрытно и невзначай. Мадам Юй, получая в дар ароматную миску с супом, наслаждалась им с безропотностью усмиренного дракона и сохраняла невозмутимый вид. Дети наставлены и поруганы, церемонии выполнены, к чему возвращаться к ним впредь? Лучше пить наваристый бульон среди свежих цветов.       Обыкновенно Цзян Чэн мыл все дары озера для шицзе, а после Яньли вручала ему пухлые корзинки со сладкими семенами и прогоняла его гулять, чтобы и под ногами не мешался, и отдохнул как следует. К чему мальчишке весь день с сестрой проводить за женскими хлопотами? Пусть подружится с кем-то из сверстников, может, наконец перестанет с ними ссориться (угощения сближают), или поиграет со своими собаками.       Иногда он действительно уходил к Принцессе, Жасмин и Милашке, а иногда оставался сидеть рядом с сестрой, пока она готовила. Часть корней перетиралась в большой чан и процеживалась, а из массы, оставшейся после, получалась отличная мука, из которой Яньли готовила сладкий клейкий суп с сухофруктами и орехами; обычно она подавала их с лепестками цветка лотоса, обжаренными в кляре из этой муки — то был их вкусный полдник после дневной прогулки. Эти же листья можно было есть вместе с порубленным перцем, морковкой и острым соусом, а ещё А-Ли использовала их для украшения. Порой в целых бутонах, нашедших приют в продолговатых расписных вазах, она насыщала ароматом чайные листья, которые потом заваривала вместе с цветами.       Другая часть корней шла в горячие блюда. Шицзе обжаривала их вместе с овощами и пряностями, делала в листьях пирожки из лотосовой муки с рубленым мясом, яйцом и зеленью, и, конечно, варила любимый суп Цзян Чэна со свиными рёбрышками. Он часто сидел на кухне и обливался слюной, пока сестра творила своё волшебство — лучше любого заклинательства; смотрел, как она шинкует овощи вместе с корнями, маринует мясо в соусе из помидоров прямо с грядки и мешает между собой специи, чтобы придать блюду особый дух, который никто не мог повторить, кроме неё.       — А теперь — секретный ингредиент, — заговорщицки шептала А-Ли перед тем, как приправить кипящий котелок, и Цзян Чэн следил за её движениями завороженно, с восторгом. Поднимавшийся из тарелки пар уносил его на небеса...

***

      — Ох, какой чудесный аромат! — воскликнула Лу над миской пряного супа. — Скорее попробуй, госпожа.       — С радостью, — Мейфенг поддела палочками кусочек нежной свинины и положила себе в рот. Тотчас чванливое выражение высокомерной вежливости сменилось на восхищённое удивление, и она, промычав что-то нечленораздельное, принялась засасывать в себя еду со скоростью штормового ветра, на манер голодного духа. — Фкуфно пфофто уфасно!       И Чилу смеялась так громко, что на них поворачивалась пара ближайших посетителей таверны, а Мейфенг торопливо жевала чересчур большой кусок и утирала рот платком озираясь. Румянец покрывал её щёки, когда она пила бульон по всем правилам хорошего тона.       — Совсем о манерах забыла, — дразнилась Чилу. — Где же годы выправки, госпожа?       — С кем поведёшься, от того и наберёшься, — парировала Мейфенг, теперь — образец культурной женщины с идеально ровной осанкой и сдержанной улыбкой на устах. Глаза опускает, когда мимо проходит красивый господин в белой налобной ленте.       — У тебя зелень на губе.       — Где? — переполошилась юная госпожа, а Лу вновь засмеялась.       Оправившись от болезней и ран, приставших к ним за время путешествия, словно репейник, они выбрались из резиденции в город, чтобы осмотреться. Разрешение потребовало недолгих уговоров и согласия на условие в виде охранника-адепта и паланкина для госпожи.       — Ты бывала здесь прежде? — любопытствовала кочевница с горных дорог.       — Нет. — Отвечала Мейфенг, к величайшему удивлению Чилу совершенно не проявлявшая интереса к новому городу, полному шума и гама, невиданных чудес и поразительных красот. Она и носу не казала за шторки паланкина, тогда как Чилу постоянно вертела головой из стороны в сторону. По приличиям места подле юной девушки ей, пребывавшей под личиной юноши, не досталось, зато достался отличный конь киргизской породы. Ласковый и послушный, он попытался поцеловать её при первой же встрече, чем заслужил по отношению к себе безоговорочное расположение с первых секунд знакомства.       Глухота пустынных деревень и холод болотистых лесов меркли по сравнению с Юньмэном, полным жизни и красок. Пурпур окутывал магическим флером сверхъестественного и испарялся зыбкой дымкой, стоило артисту в воздух дунуть огнём. Неспешные, плавные мотивы здешней музыки приятно грели слух. У пристаней клубились стаей рыбацкие лодки, всюду слышался местный говор о делах насущных, и Лу впитывала в себя эти разговоры, этот житейский быт, вдыхала аромат пряных блюд и никак не могла надышаться. Казалось, все вокруг знакомы и как будто бы рады даже чужаку в покрытой пылью шляпе. Энергичные и норовистые, девушки бросали парням комплименты, пока те в смущении не знали, куда глаза девать, а парни посмелее бросали им сорванные лотосы и звали на свидания. В мастерских спорилась работа, да так ловко, что в щелку паланкина то и дело просовывался хитрый глаз незаинтересованной госпожи, заслышавшей стук молота, и вся эта суета напоминала Чилу дом. Юньмэн совсем не был похож на её родину, он был больше, шире и приземистей, тогда как в горах всё узкое и высокое. Здесь — простор и море лотосов в океане воды, там — безграничная вышина и гиганты-сосны среди каменных пиков.       Ей нравился этот озёрный край, как и Мейфенг. Штиль, царивший в их жизнях со времени прибытия в Пристань Лотоса, пошёл госпоже на пользу: припорошил лёгким загаром тревоги и придал блеска отчаянным глазам. Кажется, она была довольна положением вещей. Но Чилу понимала, что они не могут оставаться здесь надолго. Особенно после разговора с Цзян Чэном о его планах на Яней.       — Говорила же, наш Даюн не тот, за кого себя выдаёт. — Вполголоса заметила Лу, пока они прогуливались по базару и разглядывали продукты мастерства юньмэнских портных. Мейфенг промолчала: она в целом оказывалась не слишком многословна, когда дело касалось Цзян Чэна, и чем дольше это продолжалось, тем больше Чилу утверждалась в своих подозрениях. Этих двоих явно объединяла история, ей неведомая, и именно ею объяснялось скудное удивление госпожи касательно происхождения их сопровождающего, и ею же — скупость слов в его обществе.       Впрочем, к чему строить догадки, если можно спросить? Ответ или его отсутствие не заставит себя ждать, и порой молчание способно сказать больше, чем слова.       — Ты знала его раньше?       — Пойдём туда? — Мейфенг проигнорировала вопрос и указала в ряд жара и металла — там расположились многочисленные кузницы, полные оружия и ювелирных изделий. Чилу молча повернула в ту сторону и окунулась в поток торгашеских зазываний, из которого её вырвало замечание госпожи, разглядывавшей искусные парные заколки в форме ветвей плакучей ивы:       — Такими в Юньмэне обмениваются возлюбленные. — Задумчиво протянула Мейфенг, и Лу воззрилась на неё, не понимая, куда течёт беседа. Таинство прошедших свиданий казалось юной госпоже само собой разумеющимся, однако рот на замке держали не столько приличия относительно дел сердечных, сколько стыд из-за неудач. Она предпочла бы вовсе забыть обо всех провальных свиданиях, но они тянулись за ней шлейфом позора и непригодности. Держать спину ровно, а подбородок гордо поднятым, поначалу помогала надежда, что Цзян Чэн сам забыл о неказистой невесте-калеке, которую ему подсунула заботливая сваха. Впоследствии эта надежда разбилась о брошенное между делом «госпожа Янь», когда он вытаскивал её с отмели гулей.       Цзян Чэн явно помнил её и всё равно помогал, тактично помалкивал об их совместном прошлом перед Лу и в целом вёл себя безупречно. Настоящий благородный господин. Выделил комнату, достойную знатных гостей, снарядил слуг, обращался довольно вежливо...       Возможно, он изменил своё решение? Может, она зря испугалась в тот день, Цзян Чэн уж всяко лучше Ван Чжунпина, и если бы между ними состоялся брак, это обезопасило бы её... Возможно...       — Нас сватали с господином Цзян, — призналась она шёпотом, и это признание далось ей решимостью прыжка со скалы. — Мы могли бы обменяться такими же, но ничего не получилось. Я... испугалась его. А он не увидел во мне ничего стоящего.       Жесткосердие, уже пустившее ростки в душе Чилу, увяло, стоило ей услышать искренность в голосе подруги.       — Он отправил гонца к твоей семье.       — Гонца! — вскрикнула Мейфенг, и на них обернулась пара человек. Взволнованная, она добавила уже тише: — Зачем ему это понадобилось?       «Неужели он хочет сообщить о помолвке?» — с ужасом билось сердце. — «Или ещё хуже — сдать меня?»       — Да, — вздохнула Чилу. Ей тоже не нравилось, как оборачивалось дело. — Сообщает о твоём местонахождении, чтобы избежать будущих обвинений в похищении. Знаешь, что я думаю? Со дня на день можешь ожидать гостей.       Мейфенг приняла эту новость лучше, чем ожидалось: без слёз и истерик, со стойкостью солдата. Побег, потребовавший великого усилия воли, преодоления множества страхов, и скитания, которым она подверглась, смертельная опасность — всё это грозилось обернуться ничем, вернуть беглянку назад в порочный круг. Долгий путь заставил только укусить себя саму за хвост.       Близился конец сказки.       — Барахло, — бросила Мейфенг рассеянно, едва взглянув на клинок с прилавка: матовая поверхность напоминала доску для разделки овощей, с царапинами и ссадинами, как на ушибленной коленке.       — Это выставочный образец! — возмутился продавец.       — Отвратительный образец вы выбрали для выставки. — Продавец задохнулся, Чилу фыркнула. Дед с тростью, согбенный, как старый дуб под весом снега, засмеялся проходя мимо, а следом заговорил с ними:       — Честная госпожа и господин, пройдёмте со мной, посмотрите на мою работу, послушаю, что скажете.       Так они и поступили — всё равно хотели осмотреть лавки. Строгий взор Мейфенг оценил клинки старца по заслугам, и если словесно они удостоились «сносности», то невербально заслужили восторг, который легко было заметить по неугасающим вопросам юной госпожи и жаркому обсуждению соотношения бронзы и стали в мече, а также способах заточки и полировки. Лу с интересом слушала разговор двух оружейников, одного — увлечённого мастера, другого — увлечённого любителя, иногда вставляла пару слов насчет техник боя и стоек.       — Удивительные познания для благородной госпожи, — признал старик Лао после продолжительной беседы. Они уже пили чай в кузне и все покрылись потом из-за жара. — Жаль, не пристроить ваши белые ручки к делу, не по вам работа — грязная и тяжёлая. Откуда вы?       Видя, что Мейфенг замялась, Лу ответила вместо неё:       — Издалека. — Старик ответил понимающим «о-о-о».       — И долго же вы путешествуете?       — Пару месяцев.       — И в месяц духов? Смелые вы люди!       Конечно, добавлять, что вместе они странствуют всего ничего, не стоило, ровно как и говорить о настоящем сроке путешествия. К тому же, каждый из них начал своё в разный срок, и излишние подробности потребовали бы очередной долгой истории.

***

      Выдох. Провести ногой в сторону, нежно и плавно, и отвести руку назад от виска на вдохе.       Поиграть пальцами по струнам ветра и набрать полную грудь воздуха, потянуться к небу, вытянувшись в струнку, попросить его приюта и внимательно вглядеться в глубину облаков.       Постепенно в животе, под правым ребром, рождается чувство как щекотка, но тяжелее и сложней, — оно пробирает до самых глаз, пробивает на слезы; тогда нужно расслабиться и опустить плечи. Выдох.       Сгибаясь к земле, обвести вокруг себя мягкими кистями ручеёк и подняться, словно пышная крона дерева, на вдохе. Твердо встать на обе ноги. Соединить ладони вместе, выдыхая.       «И ветер родится по воле твоей, не из нутра твоего, но из гармонии окружающего мира», — наставляла бабушка. — «Как элементы порождают друг друга, так и воля твоя в круге элементов способна повелевать другим». Поначалу всё это не имело смысла, и Чилу безрезультатно упражнялась множество раз, прежде чем листья вокруг, наконец, взвились в небеса, уносимые прочь волнами прохлады, невесомо и быстро, прочь, вниз с возвышенности и дальше, за Цзиньшань, может — до самого озера Канас. Особенно легко это давалось ей на горе, где в душе царил покой и умиротворение. Легко сосредоточиться на духовном, будучи вдали от мирского. Среди облачных исполинов и свежих ветров...       Теперь она понимала, в чём дело, и всё ж тренировка шла не так, как хотелось бы — позади со сложным лицом сидела Мейфенг, и мысли были не о движениях и энергиях, а о чаяниях и долге. После разговора на базаре Лу не находила себе места, опасаясь за будущую встречу подруги с родителями, которая могла принести как величайшее отчаяние, так и величайшее благоденствие. В сущности, те же демоны съедали и душу госпожи, что неизбежно проявлялось в выражении лица, отнюдь не соответствовавшему приличиям в высшем обществе.       Мейфенг сидела в тени под крышей и рассеянно наблюдала за ловкими движениями подруги. В пальцах она вертела засохший бутон пиона, подаренный ей в знак дружбы, — его-то Лу и поманила зовом ветерка прочь из неуклюжих рук.       — Эй! — возмутилась Мейфенг, сердито перехватив бутон всей ладонью — нежно и притом хватко. И всё ж заулыбалась, хотя хотела гневаться. В большем Чилу не нуждалась.       Раннее утро в Юньмэне покрывалось звоном колоколом подобно траве, укутанной росою; отовсюду слышались приветствия и дружеские подтрунивания — адепты ордена шли тренироваться. Кто-то из них, особенно любопытный, нет-нет да и бросал взгляд в сторону прелестной юной госпожи, а вслед отправлял мечтательную улыбку, которая падала где-то по пути подстреленной птицей.       — Хмурая красавица совсем не меня не взглянет, — плакался тогда адепт и угрюмо шёл дальше под сочувственный хохот товарищей.       Дворик, присмотренный Чилу и Мейфенг, заставал молодых заклинателей только в пути — основное время они проводили в другом месте, оставляя гостям полную свободу говорить меж собою без опасений быть подслушанными. Здесь же упражнялся и медитировал господин Цзян, редкий нарушитель их уединенности — как и сейчас, он обыкновенно занимал местечко подальше и не ронял ни слова.       Издалека сюда порою доносилась ритмичная музыка с лодок, проплывавших мимо за крепостными стенами, — музыканты при богатых купцах вовсю развлекали народ залихватскими балладами или нежными мотивами, под который Чилу иногда подстраивалась, чтоб покрасоваться.       Вот и сейчас она, повинуясь трагической трели гуциня, изогнулась в прогибе кошкой и взмахнула ивовыми ветвями неподалеку по мановению рук своих.       — Давай ещё! — восхищённо захлопала в ладоши Мейфенг. Лу повторила трюк, госпожа снова ахнула и вдруг прищурилась: — А что это за рисунок у тебя на спине?       — Так, — Чилу торопливо одёрнула вниз задравшийся край простой крестьянской рубахи и коротко оглянулась на Цзян Чэна вдали. — Дома мы наносим на тела рисунки, чтобы стать частью цикла порождения и преодоления элементов. Они — часть нас, а мы — их.       — Что значит лапа тигра? — спросила зоркая госпожа.       — Лапа тигра, — ответила Чилу, — часть большого тигра. Иногда рисунок — это просто красиво.       — Но что он означает?       — Древний символ свирепого человека, который не любит почемучек.       Мейфенг поджала губы и напыжилась, а Лу легко щёлкнула её по носу. Госпожа отвернулась, и она плюхнулась рядом с ней, поглядывая на Цзян Чэна вдали. Украдкой она частенько любовалась им и любила, когда заставала его в полуденной жаре бабской осени — господин снимал рубашку и ткань не мешала видеть, как перекатываются от движений мышцы.       Тела бойцов всегда красивы.       Морщины обыкновенно покрывали его лоб, трещины на керамике, и никогда не разглаживались; Чилу знала господина Цзян уже достаточно долго, чтобы замечать за ним закономерности и привычки в поведении. Медитируя, он не отпускал мирское и думал о работе всегда, когда не спал. Может, он и сны видел о делах — она ничуть бы не удивилась.       А может, в его снах появлялись лотосы и улыбающаяся девчушка с теплым супом. Кажется, Лу снилось что-то такое в бреду беспамятства, когда прозорливый ветерок задувал ей в комнату сладость юньмэнских благовоний.       — Ну и рожа, — поделилась Лу с Мейфенг, попивая чай (слуги приносили им чайник или два) и кивая на господина Цзян, с лицом убийцы уничтожавшего деревянное чучело. Так он отрабатывал удары — полезная практика, о которой часто забывают закаленные в сражениях воины. — Не взбодрит ей с первого раза, так Цзыдянь достанет.       Госпожа фыркнула со смеху да умолкла опомнившись: ей полагалось хранить обиду, но она выскальзывала из сердца, как ни пытались её удержать. Возможно, тому виной был терпкий аромат зелёного чая, но после двух чарок Цзян Чэн направился к ним. Чилу кожей почувствовала, как напряглось хрупкое девичье тело, а сама пригляделась к господину с интересом: новости Мейфенг сообщили за завтраком, иных же поводов заговаривать с ними не прибавилось.       — Балансировать умеешь? — с ходу спросил Цзян Чэн, столбом остановившись напротив Чилу.       — На ваших нервах?       Цзян Чэн закатил глаза и тяжко вздохнул.       — Ты хотел урок. Сегодня у меня есть время его преподать. Объясню технику, как держаться на мече и направлять ци, но полетать не получится — нужен особый заклинательский меч. Для суйского дела полезно будет научиться. Бери времянку, вставай на балки.       — Есть, господин! — Лу тотчас вскочила и поклонилась чересчур уж низко от имени природного своего лукавства, а затем воплотила сказанное.       — Первым делом найди положение равновесия, почувствуй вес, длину и ширину клинка.       Чтобы полностью положиться на эти ощущения, Чилу закрыла глаза и вытянула руки в стороны, осторожно стоя на тонком деревянном лезвии. Покачалась из стороны в сторону, переступила с ноги на ногу и поменяла позу на зеркальную — так стало ясно, где ученический меч хранит центр массы.       Вжух! — порыв ветра взметнул знамена над ними высоко в небо; прядь волос ударила её по лицу, но не заставила пошатнуться — Лу улыбнулась лишь и смахнула волосы в сторону, а после, не открывая глаз, приняла несколько стоек с мягкими руками тай-чи. Почувствовав массу, она более не поддерживала равновесие с помощью запястий и плеч.       — Что дальше? — Чилу открыла один глаз и увидела перед собой горящий взор господина Цзян. Лёгкая улыбка и изящество кистей делали бродягу невероятно женственным, и он невольно вспомнил о танцовщицах, выступавших на праздничных вечерах в резиденциях великих орденов. Но перед ним был парень, и такого рода красота для него странна и удивительна. Как и то, что Цзян Чэн любуется ею.       Чёрт, может, насмотревшись на обрезанных рукавов, он и сам превращался в одного из них?       Цзян Чэн встрепенулся в ужасе.       — Хорошо. Теперь тебе нужно почувствовать энергию меча, благодаря которой между ним и заклинателем образуется прочная, нерушимая связь. Кусок дерева не даст тебе такой возможности, поэтому обратишься к Саньду. — Цзян Чэн протянул рукоять своего меча. — Коснись его.       Она потянулась к нему не только рукой, но и душевной силой, желая объять необъятное, и действительно почувствовала колкое тепло, идущее от клинка — такое же, какое заметила за господином Цзян во время своих наблюдений. Словно клинок — часть его, как и он — часть клинка.       — Восхитительно, — прошептала она, и Цзян Чэн убрал меч на пояс, кажется, с некоторой неловкостью. Дома, в горах клана Син, они не пользовались зачарованным оружием, предпочитая единение с природой вокруг, однако ощущения, испытанные сейчас, напоминали Чилу практики заклинания породы и металла. Чтобы побороть камень, заклинателю требовалось вложить в него часть собственной ци.       Если воля способна согнуть сталь, она справится и с деревом.       Чилу закрыла глаза и потянулась мыслями к своему центру, где ярко горело духовным пламенем золотое ядро, взращенное с младых лет и закаленное среди пиков Цзиньшаня; оно питало тело по меридианам животворной энергией, и часть её Лу направила в ноги, к тупому лезвию ученического меча. Золото текло от пят к дереву и притупляло все пять чувств на мгновение.       — Стой! — сильные руки столкнули её на землю. Лишь хорошая реакция уберегла её от падения. Лу открыла глаза и ошарашенно воззрилась на Цзян Чэна. — Что творишь? Не годится для такого кусок дерева! — И правда: древесина меча обуглилась по краям и начала дымиться. — Кто свою ци и душу в такие вещи вкладывает? Это верная дорога к смерти! Может, ты и трупы подкармливаешь невзначай?! Или сам их энергией питаешься?       — Господин Цзян, — невозмутимо прервала его крик Чилу, приподняв ладонь в успокаивающем жесте. К всеобщему удивлению, это подействовало. — Что вы, что я, что листочек ивовой ветви или этот самый кусок дерева — все мы объединены общим круговоротом жизни. Светлая и темная энергии есть отовсюду. Там, откуда я родом, мы привыкли пользоваться этим, чтобы жить в гармонии с сущим и заклинать. Светлое к светлому, тёмное — к тёмному. Мне не нужна лишняя скверна, помимо собственной, и мертвецов я не кормлю, ровно как и не кормлюсь ими сам.       — И откуда ты взялся такой... — покачал головой Цзян Чэн. — Для полётов тебе понадобится нормальный меч, кузнецу распорядятся. Как назовёшь?       Сначала Лу крепко задумалась, однако взгляд её невзначай упал на Мейфенг, съежившуюся в одиночестве, и она решила отбросить эти мысли.       — Как пожелаете, — махнула рукой, — у меня есть дело поважнее. Как повелит судьба, так и будет.

***

      Умиротворение и покой покинули душу в последних песчинках часов, отсчитывающих время до дня назначенной встречи с родителями. Наутро Мейфенг была обыкновенно бледна и уныла, красива, как нетронутый нефрит, и столь же мертва. От страха.       Цзян Ваньинь отказал ей в личном разговоре накануне, только послал слугу, чтобы известить о прибытии Янь Шенчжао и Янь Линъюэ в Пристань Лотоса, а также об их желании видеть дочь незамедлительно. После в покои просочилась вереница служанок с руками теплыми, как нежность, и ужас Лимао приправили пудрой и алым. Блюдо под названием «Неблагодарная дочь» имело изысканный аромат сандала.       Её подали к чаю.       У Мейфенг за прошедшую бессонную ночь возникло множество представлений о том, как встретят её родители. Будет ужасный скандал, стыдный, как мокрые простыни, — мать закричит так громко, что зазвенит хрусталь, под ладонью её расцветет новое алое, а отец взглянет с укоризной так, как только он умеет, и Мейфенг тот же час провалится под пол в корявые лапы мертвецов... «Я обо всём договорился, Лимао, почему ты опозорила меня?» «Мы всё сделали для твоего будущего!» — воскликнет мать. А она будет молчать, молчать, как всегда молчала...       Что такое говорить, когда в комнате старшие?       Мейфенг до того боялась перечить, что лишалась голоса в присутствии отца и матери, лишь кивала, соглашаясь со всем, что они ни говорили, и создавала впечатление золотого послушного ребёнка.       Годы шли, ивы под окнами отпускали длинные косы, и случилось неизбежное: ни родители, ни ребёнок совсем не знали друг друга.       «Может быть», — думала Мейфенг под месяцем накануне встречи, — «может быть... Они примут меня», — эта мысль казалась до того абсурдной, сколь хотелось в неё верить. Всем сердцем и всем существом. Чересчур уверенно будет допустить такое, но ведь... Они здесь. Приехали увидеть её, не послали доверенных мужа и не сообщили ему самому, и его угрозы... они не воплощены в реальность. Возможно, то было пустое, напускное, и Яни сильнее, чем казалось в детстве. Роднее, чем она привыкла полагать.       «Мама и папа — это ведь мои мама и папа», — убеждала себя Мейфенг снова и снова, сидя перед дверью на живописных носилках вроде открытого паланкина. Она попросила мастеров по дереву сделать ей костыли, но сейчас они лежали позади неё на натянутой красной ткани. Среди журавлей притаились красные панды — резные мордочки застенчиво выглядывали из-за спины юной госпожи.       Может, они просто будут рады её видеть — по-человечески, по-родному. Юная Янь ведь пропала без вести по пути к жениху... Пожалуй, Мейфенг рада была бы обнять отца, мать... Она так давно этого не делала! Жизнь прошла. Кажется, пальцы отдаленно помнили прикосновение к маминой груди, покрытой шелком, — давным-давно, когда папа виделся громыхающим великаном, а мама — ласковой вспышкой света, и она сама, юркая, пухлая и неуклюжая, бегала ножками туда-сюда по мокрой траве...       Когда двери открылись, Мейфенг задержала дыхание.       Вспышка света поглотила её с головой и рассеялась в очертаниях комнаты — просторной залы с белыми шторами в пол и большим столом посередине.       Встретила её тишина.       Почему-то сперва взгляд упал на их ноги — простые высокие чёрные сапоги и изящные туфли, расшитые журавлями. Затем переместился выше — к шелковым кланового узора ханьфу, под мамины туфли. Мейфенг замерла, заиндевела, глядя на поднимающийся из чайника пар и приземистые пиалы, пирожные с лепестками лотоса, клейкий суп... Поджатые губы матери, обеспокоенные глаза отца.       — Папа, — обратилась она к ним в порыве какого-то странного отчаяния. По пудре — влажное. — Мама, — всхлипнула следом. Слуги опустили носилки подле стола и понятливо удалились. Они остались в комнате втроём.       Мейфенг утерла слезы пальцами.       — Не три лицо, — Линъюэ встала со своего места и легко хлопнула её по руке, села рядом и взяла дочь за подбородок, поводила его из стороны в сторону под цепким взглядом, осмотрела руки, ноги, пощупала ребра, заглянула в горло и наконец, успокоившись, выдохнула: — Цела. — А после обняла Мейфенг так крепко, что у неё вышел весь воздух и дух вместе с ним, как и стойкость. Слёзы потекли опять, пудра смазалась о воротник маминого ханьфу, и Мейфенг зажмурилась сильно-сильно, так, что в глазах почернело, стиснула маму в объятиях и всхлипнула.       — Глупая, — прошептала Янь Линъюэ, — мы так переживали.       — Прости, — буркнула Мейфенг куда-то ей в ключицу, — эта неблагодарная дочь не хотела вызвать беспокойство.       — Что случилось? — мама отстранилась и придержала её за плечи. — Кто забрал тебя?       Ох. Столь увлечённая собственной историей и дорогой, она и позабыла, что очевидные вещи неведомы тем, кто оказался за бортом приключения; родители знали о пропаже Мейфенг всего ничего и, скорее всего, полагали, что кто-то напал на паланкин. Разумеется, именно так они и думали!       — Мам, — она сглотнула. — Никто меня не забирал. Я сама ушла.       Отец поперхнулся. Янь Ланъюэ недоуменно нахмурилась, тонкая морщинка прошла вдоль мраморного лба от челки до переносицы.       — Ушла сама? Я не понимаю.       — Мам, я... — горло сохло, словно в пустыне, нужные слова разбегались в сторону перепуганными зайчиками. — Я сбежала. Испугалась, прости.       Янь Ланъюэ поджала губы, помолчала немного... и кивнула. Мейфенг, внутренне сжавшаяся в комочек, внимательно следила за каждым изменением в материнском облике.       — Лимао, всякая девушка на пороге замужества испытывает то, что чувствуешь сейчас ты. Всё вокруг неё меняется, отчий дом отдаляется и меркнет перед новым, в котором её ждёт муж и долг. Но это важный этап взросления, неизменный этап жизни. В некотором роде — цель этой жизни. Не нужно бояться и противиться. Это ни к чему не приведёт.       «Да, не нужно бояться», — согласилась Мейфенг, пытаясь убедить себя не ходить больше на попятную. — «Это ни к чему не приведёт. Надо сказать правду. Они должны понять». Пришлось смочить горло чаем.       — Мам, — снова начала она, — я не то имела в виду. Я... знаю, каков Ван Чжунпин, и не хочу за него замуж.       — За кого же ты тогда хочешь выйти? — воскликнула мама, удивленно подняв брови. Кажется, происходящее казалось ей затянувшейся шуткой.       «Ни за кого», — грозилось сорваться с языка, но вместо этого Мейфенг сказала:       — Может... Господин Цзян?       — Вот уж нет. Он не берёт тебя в жены. — Отрезала мать и добавила вполголоса: — Самодур, голая ветка. И репутация у ордена Юньмэн Цзян скверная. Ты зря наговариваешь на Ван Чжунпина. Он моложе, страстен, как говорят, притом имеет вкус. В последние годы нажил себе богатство, и если в пору вашей помолвки он был никто из ниоткуда, то теперь — уважаемый градоначальник. Его земли процветают. Друзья уважают, а недруги — боятся. С ним ты будешь как за каменной стеной. Что до твоего побега... мы не скажем о нём. Его и не было, не беспокойся. Тебя похитили, и он, знаешь ли, очень переживал на этот счёт: куда только не могут продать красивую юную девушку в наши дни... Мы уже сказали ему, что ты в безопасности и скоро будешь дома, в Су. Сразу, как оправишься от пережитого.       Пока Линъюэ говорила, Мейфенг так отчаянно качала головой, что та, не ровен час, грозила слететь с плеч.       — Мам, — сказала Лимао робко, — он убийца, работорговец и тиран. Процветание в его городе зиждется на страхе, и те, кого не перемололо под колесами чужой жестокости, процветают лишь становясь такими же, как он. Он обещал вырезать наш клан, если вы откажете ему во мне, и я знаю всё это, потому что я слышала ваши разговоры и читала письма о нём все эти годы. Может, он и имеет пристрастие к красоте, но мне страшно подумать, что он считает красивым. Это? — она сдёрнуло покрывало со своих ног без туфель: стопа была изогнута под неестественным углом, пальцы прижаты друг к другу и свернуты в подобие спирали. — Это ему точно по нраву, вы словно готовили меня точно для него! — Линъюэ покраснела от злости. — Что ещё? Головы на пике?...       — Перестань. — Звонко отрезала мать, и этот приказ эхом разошёлся по комнате. Мейфенг замолчала и прикрыла стопы шелком, осела, как сдутый фонарь. Марионеточные плечи поникли. — Кто учил тебя подслушивать и читать чужие письма? Я? Может, госпожа Фань? Позорница!       — Юэ, — вмешался отец успокаивающим баритоном. — Лимао напугана и сама не понимает, что говорит. Сама понимаешь... Ван Чжунпин — человек неоднозначный. Ты и сама боялась его когда-то.       — Какая разница? Обо всём уже договорились.       — Верно, но Мейфенг, хоть и осведомлена лучше, чем мы ожидали, знает не всё. Нужно восполнить пробел в её узоре событий. — Янь Шенчжао был спокоен, хотя и хмур. — Лимао... Ван Чжунпин, действительно, явился на наш порог с одним, а уйти пожелал со многим, и был весьма напорист. В то время наш клан переживал тяжелые времена и не мог ему перечить. Старые связи мы потеряли, а новых не нажили, поэтому пришлось согласиться на условия: на его стороне была сила. — Мейфенг молча слушала отца, словно сквозь пелену. — Тогда мы решили, небожители разгневались на нас, послав испытания нашей дочери. Ты приглянулась ужасному человеку. Твоя мама плакала каждую ночь, но мы не могли рисковать всем. И потом, ваш брак был делом далекого будущего — Ван Чжунпин пообещал забрать тебя уже взрослой и образованной.       — Но к чему были все эти свидания?       — Не перебивай. Я как раз подошёл к этому. Приняв его условия, мы и сами не сидели сложа руки, оттачивали мастерство и налаживали отношения с соседями, а заодно искали тебе партию получше. Уверен, ты и сама помнишь, как это было. Поиски наши не увенчались успехом, однако, мы смогли развить торговлю оружием в Поднебесной и укрепиться в позиции оружейников Императора. Теперь мы можем отказать Ван Чжунпину в браке.       Мейфенг показалось, что она ослышалась.       — Вы можете отказать?       — Да.       — Но... мама сказала...       — Правду. Мы не стали этого делать. Пока росло наше влияние, Ван Чжунпин тоже работал на себя и своё имя, и со временем мы стали вести общие дела. Наши деловые отношения укрепились, а былые угрозы давно унесло рекой времён. Мы не храним рабочие письма после прочтения, поэтому ты об этом и не узнала. Уж прости. — Янь Шенчжао чуть улыбнулся из-под густых бровей.       — Я не хочу за него замуж, — повторила Мейфенг в очередной раз, уже совсем не уверенная, что кто-то её услышит.       — Зря, дорогая. Он человек, сильный и духом, и телом, и связями. Его полезней иметь в друзьях, нежели в противниках. К тому же, у него много более опытных наложниц, возможно, ты даже не будешь ему интересна в вопросах... любви. Этот брак скорее политический, нежели светский.       — Прекрати этот детский лепет, — вмешалась мать. — Тебе нужно устраивать свою жизнь, для этого мы тебя растили и воспитывали. Мы нашли тебе отличную партию, а ты так себя ведёшь.       — Вы? Нашли? — горько усмехнулась Мейфенг. — Кажется, небожители прокляли вашу неблагодарную дочь этой отличной партией.       — Да как ты разговариваешь! — возмутилась Линъюэ. — Совсем стыд потеряла. С кем ты водилась всё это время? С каким-то отребьем?       — Я просто наконец-то отважилась говорить с вами искренне, потому что наступил час отчаяния, когда хочется кричать. Может, однажды он убьёт и меня, а вам будет всё равно, потому что вы меня продали. — Произнеся эти слова, Мейфенг выползла из паланкина и поднялась на ноги, используя костыли. Увещевания матери затмились болью в стертых стопах и покореженных суставах, но то была приятная боль — она граничила с той, что зажала горло горечью предательства. — Я не выйду замуж. Никогда.       — Стой! — кричала мать ей вслед, порываясь встать за ней, но отец положил руку ей на плечо и покачал головой: «Пусть идёт». По залу Мейфенг шла медленно и с гордо выпрямленной (по возможности) спиной, полностью сосредоточившись на цоканье костылей о мрамор пола.       Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук.

      Двери разъехались в сторону по велению стука и сомкнулись за ней почти неслышно, она благодарно кивнула слугам и завернула в первый попавшийся коридор, надеясь продержаться хотя бы до следующего поворота и не разрыдаться.       Или, что ещё хуже, не упасть. Господи, если она и это не в силах сделать, всему конец, всё кончено, бесполезно, надуманно...       На этот раз руки дрожали меньше.       — Мейфенг? — окликнул её мужской голос; она не сразу узнала в нём господина Цзян и слегка удивилась, найдя себя сидящей в коридоре за поворотом. Подняла голову, не в силах говорить. — Вижу, встреча прошла неудачно. Зайди. Поговорим.       Безвольная, она послушалась: скользнула в комнату вслед за ним, наткнулась на вазу, пошатнулась, прошла вперед. Потопталась на месте.       Ночь, зал, лампада, благовония. Тени в углах такие же темные, как у него под глазами. Тугую шишку волос венчает острый как лезвие пик шпильки.       — Присаживайся. — Она осталась стоять: наверное, ей не хватит потом сил встать. Коленки дрожат. — Присаживайся, — повторил Цзян Чэн недоуменно, и колени как-то сами упали на пол, на мягкую подушку. Мейфенг отложила костыли в сторону.       — Как сказали твои родители, ты категорично отказалась выходить замуж. — Цзян Чэн явно старался говорить деликатно, но Лимао была не в том состоянии, чтобы это оценить, скорее, напротив — каждое слово воспринимала в штыки сквозь оболочку пузыря своего ужаса. — Это я могу понять. У меня тоже не ладится с делами семейными. Но я узнал довольно любопытную деталь... Ван Чжунпин, твой жених, имеет резиденцию в местечке под названием Су, правильно?       Мейфенг кивнула.       — И он до сих пор готов взять тебя в жёны.       Кивок.       — Притом, что сам он — человек довольно закрытый, как и его якобы процветающий город.       Снова кивок.       «Главное не спугнуть», — думал Цзян Чэн, осторожно подбирая последующие слова.       — Госпожа Янь... — Сам того не ведая, начал он с самого неправильного слова на всём белом свете. — Мне понадобится твоя помощь.       — В чём же? — кровь отлила от губ, когда она задала вопрос, на который уже знала ответ. Колокола уже били по ней набат.       — Ты отправишься со мной в деревню Су, — БУМ, — в качестве невесты Ван Чжунпина, — БУМ. — Я буду твоим сопровождающим, желающим обсудить с ним общие дела в Хэнани. Приготовления к свадьбе, — БУМ, — будут сопряжены с переговорами, которые затянутся, — БУМ, — пока я не закончу расследование. А после, — БУМ, — ты можешь поссориться с женихом, — БУМ, — и вернуться со мной в Пристань Лотоса.       — Зачем я вам? — только и спросила Мейфенг.       — Боюсь, без тебя мне в Су не будут рады. За мной витает слава гончего пса, охотника за темными заклинателями, а за делами Ван Чжунпина — лёгкий флёр темного заклинательства. Мы как кошка с мышью, Мейфенг. Если я привезу тебя, это будет лучшим поводом для разговора.       — Я поняла вас, господин Цзян. — Бесцветно произнесла юная госпожа. — Пришлите за мной, как будете готовы. Доброй ночи.       И она вышла из комнаты, оставив Цзян Чэна с неприятным осадком в груди и мыслями о том, что он сказал или сделал не так; ему было неведомо, как сильно Мейфенг боялась будущего мужа, как мало доверяла сильным мужчинам и как чертовски одиноко чувствовала себя с дырой в сердце, образовавшейся после разговора с родителями. Ей больше не казалось, что у неё есть возможность выбирать, соглашаться или отказывать: всё, сделанное до сих пор, вело к одному и тому же исходу — в деревню Су. Бежала она или стояла на месте, судьба оказалась неотвратима. И предатели, и благодетель имели общее лицо, действовали в своих интересах, а ей, маленькой лодочке в океане чужих жизней, оставалось лишь повиноваться течению. Она только что отринула отчий дом, как теперь отказать человеку, даровавшему ей приют? Куда пойти после?       Мейфенг добрела до покоев сестрицы в полуобморочном состоянии и поскреблась в дверь почти невесомо, но та сразу же отворилась, и Чилу поймала бледную как смерть госпожу под руки.       — Что ты...       Мейфенг плакала — тихо, незаметно, будто стыдилась. Почти не изменилась в лице; лишь влажные дорожки поблёскивали на щеках и скрывались под подбородком, скатываясь в крупные капли и пропитывая ханьфу.       — Я от всего отказалась.       — Ладно тебе. — Лу утешительно погладила её по плечу и помолчав прибавила: — Может, всё отказалось от тебя ещё раньше?       Пузырь, в котором Мейфенг пребывала вот уже несколько часов, промелькнувших за минуту, лопнул. Она рыдала так громко, что служанки в коридоре стыдливо прикрывали уши, а Лу совсем растерялась и не знала, как её успокоить, только сжимала девочку в объятиях и гладила по спине и волосам.       — Ну, ну, будет... Всё обойдётся... — бормотала она, а Мейфенг не верила.       Что калека может противопоставить судьбе? Лишь смерть, наверное, избавит её от необходимости отправиться в Су — иных вариантов не осталось. Родители не слышали мольбы, Цзян Чэн к ней был бы равнодушен, а кроме них... Кто ей поможет кроме них? Даже Лу, которой и море по колено, здесь бессильна. Лу — всего лишь странница, и дом её так же далёк, как звезды. Мейфенг нет туда дороги, и жизнь кочевая ей не по плечу. Там, где Лу проскочит играючи, она увязнет и умрёт.       Она никогда не увидит ни гор, ни морей, ни шёлкового пути. Не так, как Лу.       Может, родители оттого и настаивали на своём решении, что знали: иного пути у неё нет. Ей придётся смириться. Рано или поздно. Тремя поклонами повесить на шею петлю.       Именно потому они отпустили так легко.

***

      Наутро двери покоев Цзян Чэна распахнулись с пинка, и вместо старика Шу с подносом снадобий в них ворвался черный вихрь, увлекший за собой ворох пурпурных листьев. Быстро и неумолимо. Во всяком случае, так происходящее поначалу виделось Цзян Чэну, который проснулся ещё на рассвете с мигренью и просто лежал в постели.       — Глава Цзян! Мы не смогли его удержать! — воскликнул один из адептов, от которого отмахнулся Лу, и тотчас замер, увидев главу ордена спросонья в разобранном виде. — Простите, глава! — юноша принялся кланяться, а за ним — и его друг.       Лу на подобные сантименты размениваться не стал.       — Мейфенг — не наживка! — Прорычал он голосом низким, как рык пантеры. Возможно, разум Цзян Чэна застилала боль, однако в памяти всплыли те же нотки в претензиях матери, похожее созвучие голосов. — Как ты можешь так с ней поступать?!       — Иного выхода нет. — Цзян Чэн сел на постели, будучи в нижних одеждах, и устало провёл ладонью по лбу, дабы убрать мешающие пряди с лица.       Лу едко рассмеялся.       — Не смеши меня. Всегда есть множество путей, просто ты выбрал наиболее для себя удобный. А на её судьбу тебе плевать.       — Подожди, — Цзян Чэн остановил его движением ладони. — Обговорим это позже.       — Никуда я не пойду. Мы говорим здесь и сейчас.       — Присядь, Лу. — Цзян Чэн повысил голос, и от этого испуганно сжались адепты, но не Чилу. — Подайте мне халат, — обратился он к слугам, и Лу, мельком задержавшись взглядом на них, на распахнутом халате и распущенных волосах главы ордена, наконец, уселся за стол, где пару дней назад они распивали вино.       Цзян Чэн же выпил отвар, заботливо приготовленный лекарем Шу накануне, собрал волосы в тугой пучок и с помощью слуг облачился в верхние одеяния. Усевшись за стол, он устало потер виски и заговорил, когда ему показалось, что боль немного отступила. Всё это время Лу смотрел на него нечитаемым взглядом с щедрой долей злобы.       — Дело в Хэнани, — начал он, — требует вмешательства извне, однако эта территория не находится под жестким контролем орденов. Местным жителям помогает Ланьлин Цзинь и мы, Юньмэн Цзян. Тем не менее, сейчас всё указывает на то, что в тех краях появился новый могущественный клан, с которым необходимо наладить дипломатические отношения. Это означает, что мы не можем просто ворваться на те земли с обвинениями без доказательств и всех повязать. Пропадают люди, странные дела творятся с энергией в хэнаньских лесах, и всё, что у нас есть, — это подозрения и слухи. Я должен лично разобраться в подробностях происходящего, но, учитывая репутацию ордена, местный глава вряд ли пожелает иметь со мной дело. — Цзян Чэн криво улыбнулся Лу. — Он не ответил на письмо с приглашением на встречу. Значит, ублюдку есть, что скрывать, и он не желает делиться секретами. Поэтому я сам поеду и вынюхаю их все. Но я уже не смогу путешествовать инкогнито в городе Су. Мейфенг — не наживка, Лу. Она уникальная возможность попасть туда под прикрытием свадьбы и понять, кто таков Ван Чжунпин и что творится в Хэнани.       — Уникальная возможность, — повторила Лу с бескрайней иронией. — А о ней самой вы подумали? Что будет с ней?       — После, когда мы вернёмся, она будет вольна сама выбрать, как ей жить.       — А если она не вернётся? Мейфенг — не воин, и Ван Чжунпин не так-то прост. И даже если он ужасный человек, он не обязательно преступник. Если окажется, что он не причастен к пропажам людей в Хэнани и всей чертовщине там, мы уже не сможем забрать у него жену без шума. Будет скандал, бойня, которую Мейфенг может не пережить. Она достаточно настрадалась.       — Она — единственный шанс на мирное решение.       — Не впутывай её.       — Не могу, Лу. — Цзян Чэн повысил голос. — Я должен думать о репутации ордена и действовать согласно закону. Обвинения против Ван Чжунпина ничем не подтверждены.       — Есть письма, — вспомнила Чилу. — Много, много писем. Мейфенг говорила о них, она видела их у себя дома.       — Яни не знают ни о каких письмах, и мои шпионы их не нашли. — Покачал головой Цзян Чэн. — Придётся ловить его за руку. Я не могу просто ворваться в Су, всех избить и сжечь новый клан дотла, потому что кто-то указал на него пальцем.       — Можешь, но не хочешь. У тебя достаточно военной мощи, чтобы делать всё, что вздумается, и так ты и поступаешь, когда дело идёт о том, что ты жгуче ненавидишь или жгуче обожаешь. Когда где-то тёмный заклинатель — ему конец. Когда кто-то обижает твоего племянника — ты идёшь в бой...       — Не говори со мной о Цзинь Лине. — Резко оборвал её Цзян Чэн. Голос — сталь, глаза — приговор. — Да, я ненавижу тёмных заклинателей, этих тупоголовых болванов, как Усянь, которые не ведают, что творят! И да, я прижучу каждую крысу, которая сунет нос, куда не полагается. Возможно, я поступал с ними жёстче, чем следовало — я этим не горжусь. Но я любого порву за Цзинь Лина, и этого я не стыжусь, потому что он — моя семья!       Лу прикусила язык, жалея о своих последних словах, и пока Цзян Чэн тяжело дышал, стыдливо отвела взгляд в сторону.       — Я понимаю, — тихо заговорила она немного погодя. — Но ты мог бы сделать то же самое и для Мейфенг. Ты же знаешь, что с ней сотворили, сам видел. Слышал, что бывает с жёнами в браках с тиранами. Ты неплохой человек, Цзян Чэн, и у тебя есть власть, чтобы помочь попавшим в беду, но ты предпочитаешь идти в обход. Властьимущие... — Син Чилу покачала головой, — все вы используете власть свою, только когда вам удобно.       — Я — глава ордена, и в первую очередь я должен думать о нём, а уже затем об обездоленных и страждущих.       Чилу поднялась.       — Если вас так беспокоит репутация, глава Цзян, ищите другой предлог. Мы уезжаем. — Она направилась к выходу и обернулась на пороге. — Вот только что у вас останется, кроме этой репутации?       Цзян Чэн хмуро глядел ей вслед, а Чилу надвинула шляпу доули на лоб и вышла.