Зелёные сливы и бамбуковые лошадки

      Трижды Цзян Чэну приходилось бывать на свиданиях вслепую, и трижды они заканчивались неудачей. Будучи главой клана без наследника, он волей-неволей задумывался о вопросах продолжения рода; забыть о них ему не позволяли многочисленные советники из числа родственников его матери и из побочных ветвей клана. Многие из них неукоснительно настаивали на важности появления наследника, подчеркивая, что Цзинь Лин уже унаследовал один орден, а главе Цзян не помешает задуматься о собственном, бразды правления которым племянник уже не может принять. Повинуясь необходимости, Цзян Чэн обратился к свахе, чтобы подобрала ему невест. Сперва она попросила его обрисовать образ избранницы.       — Она должна хорошо относиться к Цзинь Лину. — Было главное условие. Дальше пришлось крепко задуматься: решив жениться, Цзян Чэн не успел подумать заранее, какие черты хотел бы видеть в будущей жене. Романтическая подоплека имела второстепенное значение — брак по расчёту более надёжен и взвешен, нежели по воле чувства... Но не более крепок и счастлив. Тонкие материи требуют вмешательства сил более сведущих, нежели человеческий разум, в ином же случае жизнь супругов может превратиться в ад. Мягкость к жесткости, коса на камень — и дом тонет в раздоре. Притяжение противоположностей так же ненадёжно, как и отталкивание сходств — никому не хочется проводить супружескую жизнь в бесконечных спорах, ровно как и видеть собственные изъяны в другом человеке, как в зеркале. Расчёт парой даёт осечку, и если рождаются дети, впоследствии страдают и они.       Цзян Чэн точно знал, какой не хочет видеть свою будущую супружескую жизнь (у него был тому яркий пример перед глазами, хотя родителей всегда объединяла их верность ордену и долгу), а вот какой хочет видеть жену — так и не придумал. Размышления заводили его в тупик, поэтому он начал с очевидного:       — Она должна быть благородного происхождения и, что важно, достойного воспитания. Не болтлива и послушна. — Ни к чему, чтобы в доме были раздоры, а для этого жена, вероятно, должна во всём слушаться мужа — главу семьи. Сваха согласно кивала, ведя записи на пергаменте.       — Мгм. — Цзян Чэн понял, на кого похож, и торопливо закашлялся, затем отпил чай, пользуясь заминкой для размышлений. Мозг работал на износ, пар грозил повалить через уши. — Красива. И грациозна, да. Красива и грациозна.       — Разумеется, — понимающе улыбнулась сваха.       Цзян Чэн вспоминал отношения, складывавшиеся у него с женщинами на протяжении всей его жизни, чтобы из образов их сложить идеального партнёра на пути самосовершенствования...       — Сведуща в заклинательстве. — Пришло озарение. — Не слишком высокого уровня развития. — Он бы ни за что не признался, но в нём всё ещё говорили годы, проведённые в тени блистательного шисюна, и провести ещё больше лет в тени блистательной супруги он бы попросту не выдержал. Впрочем, он и сам уже давно не был мальчиком... «Пусть так.» — Постановил глава Цзян и глотнул чаю.       Чудотворное воздействие на буйство нрава и жёсткость натуры оказывала стойкая нежность и терпеливость — Цзян Чэн помнил мягкие руки сестры, её светлую улыбку и ласковое «Бао-Бао», используемое уже совсем не по возрасту. Он всегда впадал в краску и бурчал на сестру, но не слишком сильно — в душе ему нравилось, что Яньли так звала его. Когда он совсем вырос, из Бао-Бао превратился в А-Чэна. Так к нему не обращался никто, даже мать, и уж тем более — отец. Только Яньли.       — Хотелось бы, чтобы она была кроткой и нежной, умела мягко уладить конфликты и принести мир на поле брани. Семья, разумеется, должна стоять у неё на первом месте, не какие-то подвиги на стезе духовных практик. — Возможно, кроткая и нежная девушка, которая не росла с ним с детства и не видела, как и из чего формировался его характер, чувствовала бы себя дома не в безопасности. Цзян Чэн поспешил добавить: — Конечно, она должна обладать стойкостью духа, уметь постоять за себя и за близких. — На ум вдруг пришла мать, и он добавил ещё одну ремарку: — Но личность не слишком волевая.       Да, пожалуй, с такой бы они друг друга съели живьем. Цзян Чэн знал, что крутой нрав делает из него не самого лучшего жениха, и понимал, что двум тиграм тяжело ужиться в одних угодьях. Мадам Юй могла бы основать собственный орден, если бы не вышла замуж, а ему не нужен под боком ещё один глава клана и полководец. Хотя если бы жена сняла часть обязанностей с его плеч...       — Хорошо, если разбирается в политике и хозяйстве, ей предстоит стать во главе ордена вместе со мной. — Сваха согласно хмыкнула уже с меньшим воодушевлением, чем в начале, что укрылось от всеведущего глаза главы Цзян, поскольку он по-прежнему пребывал в раздумьях. Сваха уже исписала целый лист, чернила отпечатались на ребре её ладони.       Возможно, было бы проще, будь у него больше опыта романтических отношений и ухаживаний, но здесь Цзян Чэн безвозвратно упустил целый пласт прекрасной юношеской поры. Теперь, бросая пионы на шествии, он смотрел прямо перед собой из гордости, а раньше не смел опустить глаз от смущения, делая вид, что ему не интересно. Он думал, со временем станет легче беззаботно общаться с девушками. Время вырвало из рук возможность узнать это с жестокостью ревнивой невесты — на смену мирным шествиям, долгим приёмам и ночным охотам пришла война, и пламя в штанах юнцов поглотило безжалостное вэньское пламя. Шрамы испещрили его тело и душу, и после казалось: ничего уже внутри нет. Умерли родители, сгорел орден. После пришлось восстанавливать былое из пепла. Одному. Без помощи. Брат ушёл, сестра умерла, на руках — маленький ребёнок. За ним глаз да глаз. Последнее напоминание о Яньли, его гордость, средоточие страхов и надежд... Цзян Чэн растил А-Лина как сына и мыслить не мог ни о чем другом.       Задумался лишь сейчас. И, может, много лет назад, когда вокруг догорала война, кругом, как чертов из табакерки, вылавливали остатки вэньской армии, а он любовался Вэнь Цин в зарослях орешника на горе Луаньцзан. Он, первый, кто должен был ненавидеть всё племя Вэней, заглядывался на девушку, на которую помимо прочего ещё и злился из-за выбора, сделанного его братом. «Почему он выбрал тебя, а не меня?» — Думал Цзян Чэн. «Вас всех». «Знаешь, я бы тоже хотел, если бы мог.» — Сказал он, протягивая ей на память пурпурный пион, особый сорт, выведенный в Юньмэне. Она приняла его без удивления и грустно потрепала его по щеке, а после они никогда не говорили.       После романтика умерла, остался лишь долг и потребности.       — Ум, возможно, даже более важен, чем красота. — Наконец, подытожил он. — И понимание, что видимое и истинное — не одно и то же.       — Достаточно. — Облегченно вздохнула сваха и перечеркнула половину листа. «Умна, но не слишком», «красива, но лучше бы умна», «кроткая, но умеет постоять за себя». Как и многие молодые люди, обращавшиеся за помощью с поиском невесты, глава Цзян не был лишен типичных пороков холостяцкого невежества и сам не ведал, чего хочет. Однако сваха считала, что поняла, чего ему хочется, и непременно подберет ему хорошую жену, которая принесет почет ордену и семье. Из крайности в крайность, подберет девушек, частично соответствующих его описанию, одна из них да и приглянется. Дурнушек в анкетах нет, развязных тоже. Она тщательно следила за базой клиенток и проводила строгий отбор. Легко выбрать красивый цветок из ухоженного сада. — Благодарю вас, глава Цзян, приступаю к поискам.       Признаться, он мало ожидал от её услуг, но она превзошла все его ожидания. Первой сваха прислала пустышку — грациозную и красивую, как куклу. Она хлопала своими кукольными глазами и улыбалась односложными ответами на все вопросы Цзян Чэна, пока он не отчаялся завести с ней нормальный диалог и не вышел из комнаты, чтобы больше не вернуться. Если бы он хотел поставить жену на полочку статуэткой или повесить на пояс как украшение, он бы взял ее без раздумий. Но он желал иного.       Когда появится та самая, он непременно поймет, думал Цзян Чэн. И согласился на второе свидание с дамой более скромных внешних данных, но впечатляющим внутренним миром. Чаепитие напоминало игру в го — пара задавала друг другу каверзные вопросы, стремясь завести оппонента в ловушку, и вскоре Цзян Чину начало казаться, что встреча с будущей женой плавно перекатилась в военный совет, а девушка напротив — престарелый чиновник, цепкий, как раздосадованная змея. Змею на шее пригревать Цзян Ваньинь не желал, потому по окончании свидания заявил свахе, что эта невеста ему не подходит. Сваха отвечала, что невеста описала его чванливым гордецом, режущим людей без ножа, и также не желала новой встречи. «Пожалуйста, глава Цзян, будьте снисходительнее». Цзян Чэн, убежденный, что не сказал ни единой резкости, чувствовал себя пораженным.       Воистину чужая душа — потемки. От третьего знакомства он долго и упорно отказывался. Подобно тому, как вода точит камень, увещевания свахи подточили и его — поддавшись уговорам, он явился в назначенный час к небольшой беседке, где проходили все ознакомительные чаепития, чтобы увидеть... ребенка. Безусловно, в некоторых кругах считалось нормальным выдавать девочку замуж сразу, как только она достигнет срока шпильки в волосах. Однако Цзян Чэн, выросший с сестрой и знавший подноготную особенностей женского воспитания и некоторых неудобств, с ним связанных, подобного решительно не понимал и на гордых мужей юных девочек смотрел с презрением. Возможно, это выражение и сейчас отобразилось на его лице, потому что, стоило невесте бросить на него взгляд из-под полуопущенных ресниц, она задрожала, как осиновый лист на ветру. Щеки, и без того румяные, запылали, и Цзян Чэн уселся напротив нее просто для того, чтобы подбодрить и успокоить, однако что бы он ни говорил, девочка и двух слов связать не могла.       — Я... буду хорошей вам женой... — все повторяла она без конца фразу, науськанную свахой или, что хуже, матерью или сестрами, и раздосадованного Цзян Чэна так это разозлило, что он грохнул пиалой об стол и горячо произнес:       — Перестань! — Поняв, что позволил себе лишнего, добавил: — Перестань это повторять. Я не возьму тебя замуж. — У девчушки уже глаза были на мокром месте. — Ты слишком маленькая. — Слезы лились по девичьему лицу, и он, не в силах ее успокоить, просто ушел. После этого Цзян Чэн разругался со свахой в пух и прах и не был ни на одном свидании.       Ту девчушку звали Янь Мейфенг. Поэтому потеря дара речи была не следствием неожиданности в случае Цзян Чэна, а ужас на ее лице объяснялся куда более очевидными причинами, чем догадывалась Чилу. Юную госпожу представили ему как Лимао, но он точно знал, где собака зарыта, и эта ложь или полуправда, пойманная за руку, давала ему интересную пищу для размышлений. Девица по-прежнему была не в силах вымолвить и слова в его присутствии, что, возможно, отчасти объяснялось лихорадкой, но Цзян Чэн не навязывал свое общество.       Он не сразу узнал ее. Детская круглость черт сменилась пленяющей красотой молодости, той самой, за которой гонятся голодные до страсти. Кротость манер подкупала, и в какой-то миг Цзян Чэн задумался даже, что, возможно, поспешил с выводами в тот день: девочка превратилась в образ, близкий к идеальному нарисованному. Он приглядывался к ней издали с носа лодки и отвернулся, когда заметил, что Мейфенг смотрит на него в ответ.       Дело, может, было не только в возрасте (он мог и подождать, пока невеста вырастет и окрепнет как личность, а их разница в опыте не станет столь колоссальной). Просто... Цзян Чэн не хотел, чтобы жена боялась его. Отец, конечно, не боялся мадам Юй, но вынужден был принимать решения считаясь с её буйным нравом: порой не можешь предугадать, какое неосторожное слово или действие послужит разрушению хрупкого баланса сил во время семейных переговоров с Пурпурной Паучихой. Случались дни, когда нежнейший взмах крыльев бабочки способен был пошатнуть чашу весов, а зала погружалась в пучину хаоса. Обыкновенно в такие дни Цзян Чэн скрывался в своей комнате, а слуги обливались нервным потом.       Цзян Чэн знал, что похож на мать. Больше, чем ему бы хотелось, возможно. И в семейной жизни, если когда-либо ему случится с таковой столкнуться, он желал избежать ошибок, совершённых его родителями. В этом у него было преимущество перед ними: свобода воли. Глава ордена, не скованный надзором старших, мог творить всё, что ему вздумается. Даже надеяться на счастливый брак с девушкой, которая не будет его бояться.       Многих его манеры приводили в ужас, что сводило шансы на успех к минимуму.

***

      Два лжеца молчали, пока Чилу готовила снадобья и меняла тряпицы на лбу подруги, пытаясь сбить температуру. В горячке Мейфенг была плоха, послушно выполняла все, что ей ни говорили, и большей частью спала.       Раны от пыток все еще болели. Заживлению способствовали медитации, для которых появилось время в пути, и купленные в одной из деревень снадобья — готовить их самостоятельно не было ни времени, ни желания, ни сил. Цзян Чэн увозил их в Юньмэн, где намеревался дать приказ адептам разузнать больше о деревне Су, единственном трофее его путешествия, и заодно разобраться с историей пленника и беглянки Янь. Компания поистине странная.       Цзян Чэн не спешил доверять новому знакомому, встреченному в темнице: на стороне подозрения выступало как вэньское пламя, опалившее одеяния черного монаха, так и место встречи. Знатная особа в компаньонках могла оказаться обманутой влюбленной. Меч пока не вписывался в общую картину вовсе. Все эти разношерстные детали глава Цзян собирался слить воедино в самое ближайшее время. А пока он решил помочь этой двоице и заодно не спускать с них глаз. Возможно, имеет смысл связаться с семьей Янь для прояснения деталей.       За свою щедрость и благородство он удостоился сердечного «Спасибо». Лодку они с пленником толкали молча, изредка отпугивая гулей, заброшенных течением в пустынную местность. Чувствуя недоверие, Чилу старалась не пользоваться духовной силой и справляться силой физической, отталкивая нечисть шестом. Один гуль совсем обнаглел и полез на лодку с резвостью паука: пришлось действовать решительнее. Чилу раз ударила труп палкой, другой, третий — лишить его головы никак не получалось. Затем, размахнувшись хорошенько, она сбросила гуля в воду и поманила пальцем растущие на дне водоросли, чтобы схватили нечисть под руки и ноги хорошенько.       Затем невинно улыбнулась главе Цзян, наблюдавшему за сценой безмолвно. Он лишь покачал головой.       Едкая ци снова разливалась по телу, когда он представлял, чем обернется его добродушие.

***

      Путь танцовщицы был выстлан шёлком. Она ступила в него без имени и пола в числе многих нищих, владеющих оружием, охраняла торговцев от происков мародёров и рока судьбы, но до тех пор, как она стала «братишкой» на краю дороги, её звали иначе. Лу, Чилу, наследница, ученица, Санбао, генерал, отшельница, страж, беглянка, танцовщица, преступница...       Чилу без роду и племени — так о ней говорили те, с кем довелось ей завести беседу за костром, и то было верней всего; говорила она всегда много, но всё ни о чём и обо всём сразу. Никогда о себе, о мире вокруг — с излишком, если попросите. Плату брала такую, чтобы хватало на хлеб и кров, никого не обижала и ни о ком не говорила плохо.       «Задорный пустослов», — посмеивались об охраннике старожилы каравана и шли своею дорогой. Пустослов, чья голова обращена к небу; он пристально следил за звёздами, медитируя ночами, прижимал к груди оберег из камня и крайне неспокойно спал. Впрочем, его редко замечали спящим. Когда просыпался караван, он, по обыкновению, уже был на ногах.       Добравших до земель великих кланов, Чилу отчего-то часто вспоминала то время, проведённое в пустыне. Ночуя под покровом звёзд, она чувствовала под спиной не твёрдую землю и прохладную траву, а податливый песок, просачивающийся сквозь пальцы. Уже на грани сна и яви, она проваливалась вместе с ним в пустоту. Кто-то назовёт караван ключом к процветанию, но путь его лежит в грязи и тяготах. На деле всё куда сложнее словесных прикрас, романтики пустыни и дорогих тканей. Великий шёлковый путь — это кровь и слёзы тех, кто его проходит. Ни больше, ни меньше. Это люди, падающие под телеги от истощения и жажды, миражи, сводящие с ума, жестокие песчаные бури, вечный зной дня и жуткий холод ночей, а ещё — отчаянное стремление жить. Именно оно толкает забраться во вспоротый живот верблюда, когда укрыться больше негде. Оно притупляет боль от кактусовых игл, к которым ломишься ради живительной влаги.       И вместе с тем, пустыня — это бескрайние просторы вокруг и самое прекрасное звёздное небо на свете, простирающееся во все стороны, куда хватает глаз. Она вспоминала о нём, о небе, стоило задрать голову — и оно её глотало.       А может, то был зыбучий песок, исчезнувший под ногами.       «Лу!» — звал песок голосом Цуньчи, лез в нос и рот, взывая, засыпался в уши. — «Вернись!»       вернись, вернись, вернись, вернись...       — Почему ты плачешь, сестрёнка? — Первым, что увидела Чилу по пробуждении, было бледное лицо Мейфенг, зависшее над ней сверху вниз, лоб к подбородку. Удивлённая, тотчас приложила ладони к щекам. Влажные. И правда слёзы.       — Снится всякое. О брате. — Пробормотала она и бегло огляделась: где там Даюн. Гордый стан по обыкновению возвышался на носу лодки, направляя её. Одна только поза выдавала бушующий нрав — поразительно. Лучше не лезть на рожон, пока они с беглой госпожой от него зависят. Негласно друг для друга они решили представляться теми, кем хотели казаться: всего лишь Лимао и простым бродягой Чилу. Верил тому Даюн — если его действительно так звали, — или нет, оставалось загадкой.       — Злой господин добрый, кажется. — Неуверенно заметила Мейфенг, проследив за взглядом Чилу. Путем долгих и упорных стараний удалось немного сбить температуру с помощью компрессов, поэтому болезнь ощущалась чуть легче, оставались силы на беседы.       — Кажется, — также неуверенно подтвердила Чилу и невольно вспомнила, как он бинтовал ей руки в постоялом дворе, где они втроём остановились после встречи.       Капризный бинт никак не поддавался и падал из подрагивающих пальцев; кажется, жар охватил не только Мейфенг, но и её саму, и Чилу, привыкшая самостоятельно справляться со всеми невзгодами, не могла даже толком залатать собственные слабости. Даюн, до сих пор хмуро глядевший в окно, обернулся и забрал у неё сверток с недовольным цоканьем.       — Языка нет о помощи попросить?       Лу закатила глаза и промолчала: мужчина справлялся с задачей куда лучше неё, а она была истощена куда сильнее, чем готова признаться. Он касался кожи не более необходимого и аккуратно замотал поврежденные пальцы в несколько ловких движений. Но он словно бы медлил, задерживаясь взглядом на длинном шраме по линии мудрости, глубоком и ровном, как от лезвия, а также на пару мелких, оставшихся от детства — неудачные падения со скал и деревьев. Будто невзначай ощупал мозоли и явно заметил кусочек рисунка на предплечье — попытался задрать рукав чуть выше, якобы запутавшись в бинтах.       — Благодарю за помощь. — Она отняла у него руку и задернула рукав. Выше на предплечье у неё была синская татуировка, которую не стоит видеть чужим. Возможно, он искал клеймо.       «Он явно не доверяет мне», — знала Чилу, и это чувство было взаимно.       — Расскажи что-нибудь, — попросила Мейфенг, свернувшись калачиком на циновке под ветхой бамбуковой крышей их маленькой лодочки. Чилу, ополаскивавшая миску в реке, невольно умилилась пухлым щечкам юной госпожи. — Что-нибудь про брата? — Кажется, они впервые говорили о нём так открыто.       И усилия не нужно, чтобы вспомнить — любовь, сожаление и вина наряду с другими отблесками чувства навеки отпечатали образ на обратной стороне век. Стоит прикрыть их — воспоминания нахлынут рекой. Словно случились вчера.       — Цуньчи, — негромко произнесла она, — так его звали. Он... — лодка чуть покачнулась, — мог реку заставить течь вспять, заставить волну подняться высоко-высоко, на десять-двенадцать чи или выше. Помню, когда мы были маленькими, он пускал пузыри вокруг нас, с которыми можно было играть прямо в воздухе и они никогда не лопались.       — А ты можешь так?       — Нет, ни разу не получалось.       — Попробуешь?       — Конечно.       И Чилу пробовала, кряхтя от натуги, а пузыри всё лопались и лопались, Мейфенг подбадривала её и смеялась, пока хватало сил, после засыпала. Временами лодка причаливала к берегу, где Даюн и Чилу готовили еду в небольшом котелке и некоторое время грелись у костра, перетаскивая к нему и Мейфенг, слишком утомленную хворью, чтобы просыпаться.       — Мы уже близко. — Говорил Даюн, и Чилу молча кивала, с опаской поглядывая на него, пока он не видел. Временами мужчина медитировал: поза была такой же, как и у неё самой. Изредка позвякивал колокольчик на поясе. Из любопытства Чилу прислушивалась к энергии вокруг заклинателя, прощупывая его ауру; она была теплой, даже горячей и искрящейся, вызывала приятное покалывание на устах. Сильное ядро. Буйная энергия.       Ему подходит.       Единственным, что поразило Чилу до глубины души, была самая первая медитация Даюна, когда он прямо на лодке, доверив шест ей, уселся на меч и воспарил над землей на пару-тройку чи!       На мече! Впервые за все годы практики она видела нечто подобное. Полеты не удивляли: некоторые монахи в клане могли повышать плотность воздуха, чтобы ходить по нему, что требовало опыта и отличной концентрации, но чтобы на клинке...       — Бай-Ху милосердный! — воскликнула она тогда и ненароком выронила шест в мутную желтую воду.       — Что тебя так удивило? — Даюн приоткрыл один глаз.       — Ты... летишь. — В восхищении Чилу даже забылась и при нём, не таясь, рассеяно выдернула шест с глубины (он задорно прыгнул ей в руку). — На мече.       — Да, я лечу и я на мече. — Терпеливо с лёгким налётом раздражения подтвердил Цзян Чэн, и этот разговор пошёл в копилку странностей, которая то и дело росла во время их маленького путешествия. — Впервые видишь, что ли?       Чилу кашлянула и пожала плечами.       — Почему ты медитируешь так?       — Почему бы и нет?       — Научишь?       — Лень.       На том разговор и иссяк.       В целом у них не очень клеилась дружба. Чилу мало верила в доброту душевную и ждала подоплеки оказанной помощи, четко помня о помянутом господине, на которого работали люди, пытавшие её. Последующие события не искоренили подозрения и вероятности. Цзян Чэн же не спешил доверять незнакомцам, встреченным при странных обстоятельствах в глуши. Тем более, таким, которые способны призвать огонь из ниоткуда и сидят в тюрьме невесть за что.       Иногда их обоюдная подозрительность пробуждала в Мейфенг личину судьи по гражданским вопросам. Как, например, за обедом, когда Чилу предложила Даюну доесть похлебку с ужина, а он ответил ей «Сам объедки свои доедай», и она заскрипев зубами бросила ему под ноги миску с горячим варевом, после чего юной госпоже пришлось изобразить приступ кашля, который свёл разгорающуюся ссору на нет. После этого Цзян Чэн мрачно ушёл на нос орудовать шестом, а Чилу с Мейфенг остались вдвоём делать припарки.       Вечером, когда Даюн вновь уселся на меч в позе лотоса, Чилу бросила ему:       — Господин, неужели посидеть больше негде? Сядьте на табуретку, вот она, не видите? — И когда он невозмутимо промолчал, залилась хохотом ему назло.

***

      На ночь Мейфенг с разрешения Чилу зажгла в курильнице для благовоний веточку полыни, и горьковатый дымок поплыл над рекой на страх всем чудищам и нечисти; одинокий монах в черном, благородная госпожа и скрытный скиталец смотрели на клин волн по бокам лодки от носа. Каждый погряз в чем-то своём, и все трое, не сговариваясь, провалились в дрему — тягучую и пустынную.       Мальчик у берега озера пинал камни и бил воду сорванной кувшинкой. Пурпур выдавал в нём ребёнка богатых родителей — ткани такой расцветки могли позволить себе далеко не все, — а красные пятна на лице — недавние слёзы. Брови у него были сложены домиком, коленки запачкались, будто он падал, но простой пучок волос почти не растрепался.       «Может быть, мама устала, поэтому она кричала на меня. А у папы было много работы, поэтому он не слушал то, что я хотел сказать сегодня». — Мысли разносились далеко по воде, словно голос косатки. В этот момент озеро подёрнулось рябью, вместо него — рука на эфесе меча, аметистовое кольцо на пальце и холод нефрита от молочно-белой кожи, сдержанная улыбка жестокой красавицы, а затем лицо это приобретало иные, более спокойные и мужские черты в торжественной маске умиротворения. Следом озеро поглощало пепелище, полное окровавленных тел (с аметистовым кольцом и торжеством, оба в пурпуре, изувеченные), и щенок скулил на руках мальчика, съежившегося в углу псарни. «Мы всегда можем попробовать завтра, верно?» — Где-то рядом с ним шаркала нога, и мальчик испуганно оборачивался       Картинка менялась — каменела, покрывалась мраком. Свет сочился откуда-то сверху, слабый и потусторонний; кто-то страшно рыдал в глубине коридоров пещеры, но его не было видно, и он не отзывался на зов. «Хватит!» — просила девочка, отползая подальше от источника звука и вжимаясь в стену. Всё внутри поджималось от вопля стенающего духа, внутренности словно в трубочку сворачивались, и вдруг — свет, теплые руки вокруг и горячие поцелуи матери. Ладони стирают с щек кровавые подтёки — алое на белом, в глазах пелена, сердце заходится, и страшно — они чувствуют это все...       Следом — скрежет стали, пламя пожара над озерным городом и полный отчаяния крик юноши, падающего на колени перед ужасающим пейзажем войны. Горечь пепла на языке, тяжесть утраты в груди. Куски его лучшего друга, родного брата, верного предателя втоптаны в землю: ноги, руки, ошметки кожи и мяса повсюду, и юноша вязнет в них, как в зыбучем песке, в который они все возвращаются.       Песок режет кожу тысячей ножей.

***

      Наутро все проснулись молчаливее обычного: угрюмо ели кашу и подолгу задерживались друг на друге глазами. Мейфенг съела всего одну ложку и снова свернулась калачиком: ее бил озноб. Она единственная не изменилась: ни к худшему, ни к лучшему. Приставучая хворь никак не хотела отпускать хрупкие плечики госпожи из своих когтей, что изрядно беспокоило Чилу: она никогда не отличалась лекарским мастерством, как, по всей видимости, и Даюн, а до Пристани Лотоса был еще день пути.       — Не беспокойся, сестрица, — Мейфенг взяла ее ладонь в свою и согрела шепотом холодные пальцы. — Мы в надежных руках.       — Думаешь?       — Верю. — Чилу, услышав подобный ответ, горько усмехнулась. Мейфенг продолжила говорить словно бы в пустоту. Возможно, ей было одиноко здесь, в ветхой лодке с чужими людьми, вдали от дома и всех, кого она любила.       — Мне кажется, он не тот, за кого себя выдает. — Призналась Чилу. Мейфенг поджала губы, и видя это, Чилу задалась вопросом, не знает ли подруга больше, чем говорит. Они оба с монахом вели себя скованно в присутствии друг друга.       Может, причиной тому не был страх?       — Может быть. — Согласилась Мейфенг. — Но какой у нас выбор? — Справедливо. — Моя вера наивна. Я и родителям верила слишком сильно. Знаешь, Лу... Я все думаю о том, что было раньше, и понимаю, что многое из того не про любовь, как казалось. Про удобство, скорее. Моему мужу меня обещали задолго до того, как мы встретились с тобой в паланкине... Послушай меня внимательно, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты знала правду, если я умру. Чтобы хоть кто-нибудь помнил меня. Не госпожу Янь, а просто... меня. Лимао.       — Не говори глупостей. Ты не умрешь.       — Лу... Ты столько уже для меня сделала, что мне вовек не расплатиться.       — Поговорим об этом, когда будешь в безопасности.       И Мейфенг рассказала о помолвке, заключенной родителями с северным кочевником с даром высокого искусства в заклинательстве. О том, как мужчина спас ее отца и взамен попросил выковать ему меч, лучших из всех, когда-либо выходивших из под молота яньского мастера, и этот дамасской стали меч нарекли Неогранённым Алмазом. Но человек, получив в руки оружие, достойное императора, не удовольствовался полученным и пригрозил отрубать этим клинком по голове каждое полнолуние, если не получит в жены прекрасную невесту — любую, которая полюбится ему. Глаз упал на маленькую туфельку в форме лотоса, выступавшую из-под шторы, и человек вывел Мейфенг на свет из её укрытия, перепуганную, но не плачущую, и пожелал жениться на ней. Родители согласились, и Мейфенг рассказывала об ужасе, сковывавшем её долгие годы при мысли о будущем муже, о мыслях наложить на себя руки или совершить побег, о сомнениях, одолевавших некрепкую душу. Она говорила о том, как родители, желая обеспечить ей лучшее будущее, устраивали свидания со знатными господами, которые смогут защитить и Мейфенг, и маленький клан в придатках ордена Не, на окраине Хэнани, но никто из женихов не брал её замуж. Мейфенг шептала о том, как мать собирала её утром на свадьбу, как на похороны.       Звали его Ван Чжунпин, но Чилу ни о чем не говорило это имя. Как и Даюн, оно могло быть вымышленным. Остальное будило в глубине души пугающие догадки, порождало вопросы ответами. Чилу слушала историю с замиранием сердца (у неё на родине девушки были вольны сами избрать свой путь, как и юноши), и, чтобы подбодрить Мейфенг, она произнесла без искренней веры в свои слова:       — Может, он не так ужасен, как тебе казалось. Зачем ему ждать?       — Даже если так... Я не люблю его.       — Любовь не всегда приносит счастье.       Иногда любовь приносит за собой задушенную молодость и гиблую мечту, переворачивает жизнь с ног на голову, поджигает суходол и оставляет после себе лишь пепел — ничего живого; прекрасная и воспетая, любовь может быть безжалостной и проклятой, если ею окажутся связаны два не подходящих друг другу человека. Тогда в поцелуях — яд, в прикосновениях — смерть. Бабочки вырываются из живота, вспоротого мечом во время боя. Красными каплями крови. Разлетаются в стороны дыханием скверны.

***

      — На ту сторону, быстро!       Тинистый лягушатник имел право зваться гульником — вместо жаб в нем обитали мертвецы, вялые и ленивые, как раки. Увязнувшие в иле, они цеплялись за юрких живцов, стремясь уволочь их к себе в гости; ни Чилу, ни Даюн, ни Мейфенг с ними знакомства водить не желали. Чилу пыталась удержать на плаву лодку и не дать вывалиться госпоже, пребывавшей в состоянии полусна — болезненного и рискованного; Даюн, вооружившись уже знакомым ей кнутом и мечом, разгонял нечисть, слетевшуюся на живых комариным роем.       Лодка села на мель и не двигалась — надо было пересекать реку вброд. Надо же так вляпаться близ Юньмэна! Если верить Даюну, они совсем близко, вот только в пути дела становились все хуже и хуже. Мейфенг увядала, и никто из них не мог ничем ей помочь, а теперь вот — гули. Кнут мелькал то тут, то там, сверкая молниями, пока Чилу волокла Мейфенг на коня и прилаживала их небогатый багаж на маленький плот; мелькал он и позже, когда она шла по грудь в воде и вела лошадь под упряжь, приговаривая что-то успокоительное, чтоб не сбежала.       Почти до берега дошла, как вдруг вспомнила — снадобья!       Они оставили их в лодке.       Пришлось возвращаться, но весь этот путь с поклажей проделать было бы слишком долго. Чилу растрясла Мейфенг и сжала веревку, сообщенную с лошадью и плотом, в её кулаке.       — Держи крепко, не отпускай. Даюн! — Закричала она, распаляя ци чуть ниже диафрагмы — фонарь для страждущих тепла и в то же время — пугало. Он повернул к ней голову. — Меняемся!       Мелькнули полы черного одеяния, когда мужчина, ловко отбивая атаки взбеленившейся нечисти, ловко перегруппировался на мече и направился в их сторону. Он парил в паре чи над водой и совсем не запачкался; Чилу же, напротив, почти вся была в зелени, что тотчас поспешила исправить — задержала дыхание и нырнула в цветущую воду с головой. Только пятки и сверкнули. Никаких «почти» — полная самоотдача.       Лодка теперь прохудилась и осела на дно, начав утопать в трясине; Чилу не открывала глаз и передвигалась больше по наитию, чем наощупь — кругом бурлили ожившие тела, полные яда. Пробравшись в полузатопленную комнатку под ветхой крышей, — это не составило труда, ведь в укрытие вели два широких прохода с носа и кормы, — Чилу принялась ощупывать пол и стены на предмет снадобий. Похороненные под циновкой, они не смогли никуда уплыть и разбиться. Плотно прижав крышки пальцем, Лу поплыла назад и снова нырнула.       Гули почувствовали живую рыбу в своих мертвецких угодьях и отправились на запах. Распухшие пальцы хватали за ноги и щипали щиколотки, пока Чилу яростно гребла в сторону противоположного берега; так всё равно быстрее, чем бегом — течение слишком бурное, глубина слишком большая. Так, должно быть, и утопают моряки в шторм, тонут любители прогулок в горных реках. Порой достаточно порогов и стихии, чтобы умереть. Гули здесь излишни, они — последний гвоздь в крышке гроба, и Чилу непременно бы оказалась заперта в нём, не умей она подогнать себя ци, да так, чтоб выскочить на берег рыбкой и упасть наземь прямо на живот.       Лёгкие словно бы сжались до размера горошины, внутри жгло, а гули рассыпались кто куда, но на берег ступить не смели.       Чилу жадно глотала воздух и провела рукой по лицу, убирая водоросли. Потом резко села и оглянулась на испуганное ржание лошади. Даюн привязывал её, надрывавшуюся на мертвечину, к ближайшему дереву, пока Мейфенг дрожала в шерстяном одеяле, с таким же животным страхом взирая на мутную воду, из которой выглядывали поплавками головы мертвых.       — Почему они не нападают? — Спросила госпожа.       — Мы на освященной земле. Они не посмеют. — Ответил Даюн. Внимание его обратилось к Чилу, ещё не до конца пришедшей в себя, и он сделал было шаг к ней, но она махнула рукой. «Я в порядке». Огляделась по сторонам, примечая вещи, выудила из карманов снадобья и порыскала глазами в поисках плота с поклажей.       От которой остались лишь тюки, привязанные к лошади. Насквозь промокшие.       — Где вещи? — Эхом звучала лишь тишина, и тогда Чилу вскочила (головы в воде тотчас попрятались), чтобы осмотреть берег. К несчастью, ничто не застряло в зарослях. Зато на горизонте величаво возвышался натюрморт, озаренный закатными лучами солнца.       — Да чтоб его! — Чилу плюхнулась назад и принялась зло выливать воду из сапог. Досада грызла почти что детской обидой. «Ничего, самое главное мы спасли. Есть оружие, лекарства, одеяло и конь. Мы уже рядом», — убеждала себя заклинательница, угрюмая, как гуль без обеда. Мейфенг виновато косилась на неё и молчала, пока не зашлась кашлем.

***

      Ночь ещё не оторвала последний кусочек света от сумерек, когда Цзян Чэн привёл их домой. Он узнал окрестности по гладким, красно-коричневым стволам кипарисов и стройным столбам бамбука, по влажному воздуху, пахнувшему отцветающими лотосами, и далекому звону колоколов из Храма Поклонения Предкам. Признаться, он устал за дни, проведённые в пути, и был рад оказаться здесь. В Юньмэне, где небо отражается в воде. В Юньмэне, что прекрасен в любое время года.       У них перехватило дыхание, когда подлесок вдруг стал спускаться вниз, а деревья редеть, позволяя выглядывать меж собой сияющей белизне облачного неба и зеркальной глади озера Юньмэнцзэ.       Оказавшись в Пристани Лотоса, Цзян Чэн отдал приказания позаботиться о гостях, позвать лекаря и подогреть воды, чтобы они могли привести себя в порядок, а также принести еды. Время ужина в ордене уже прошло, но по приказу главы можно было разбудить кухарок и после отбоя.       — Глава Цзян, разместить их в гостевых комнатах в восточном крыле?       — Да, Оуян.       Бывший узник темницы, яньская нянечка, отчего-то медлил. Цзян Чэн вперился в него взглядом. Наверное, впервые ему удалось так хорошо, при свете ламп, разглядеть его. Простые одеяния, чем-то похожие на его под прикрытием, не открывали ни участка кожи ниже шеи, кроме кистей рук. На шее — хомут, какие носят в бурю, явно потасканный временем. Должно быть, и до встречи с палачами путь бродяги был долог и мрачен. Как они повстречались с дочерью клана Янь, до сих пор неясно, но он намерен выяснить это в самое ближайшее время. Черты лица у паренька были изящные, как у девушки. Губы алели на загорелой, чуть обветренной коже. Кончик прямого носа немного загибался вниз, а из-под густых черных бровей вразлёт смотрели с долей иронии жесткие, но не злые глаза. Мужественности ему, помимо хрипоты в голосе, придавала немного квадратная линия челюсти и эти повидавшие виды глаза.       Сейчас лёгкая полуулыбка искажала его губы. Цзян Чэн отвёл от них взгляд, нахмурившись, и изогнул бровь. Гость смотрел очень красноречиво. «В чём проблема?»       — Как повелит судьба, — поклонился Лу с оттенком иронии и спокойно удалился вслед за слугами. Окутанный водорослями в своих мокрых черных одеяниях, он казался духом всеми забытого моря, поднявшимся с глубин. Следом несли паланкин с госпожой Янь.

***

      — Вам следовало забыть о проблемах, а не привезти новые, глава Цзян. — Непреклонно заявил старик Шу вечером следующего дня, не удовлетворившись результатами пульсовой диагностики. — Отдых — важная часть выздоровления. Баланс требует равно...       — ...усилий и их отсутствия. Знаю, лекарь Шу. — Устало вздохнул Цзян Чэн, разминая шею. Ворох свитков и россыпь карт на столе говорила об обратном. — Работа не может ждать, есть вещи, требующие моего личного внимания и присутствия.       — Прежде всего, вашего личного внимания требует ваша ци. Конечно, я всего лишь лекарь, и мои слова — не более, чем рекомендации. Вы вольны прислушаться к ним или пропустить мимо ушей, но оттого они не изменятся. И истощение никуда не денется, если его игнорировать, лишь наберёт силу. Волна состоит из множества капель...       Цзян Чэн взглянул на карты, в которых не было ни единого упоминания деревни, города или местности с названием Су. Вспомнил о двух гостях, расположившихся в комнатах по соседству.       — Сделайте мне умиротворяющий отвар, меня ждёт долгая ночь.       В неудовольствии поджав губы, старик Шу повиновался. На своём веку ему довелось повстречать множество больных, и, к счастью, не все из них были так упрямы, как глава Цзян, иначе он давно бы оставил практику и ушёл в горы пасти овец. Порой встречались упрямцы, убеждённые в собственном бессмертии, и гордецы, бравшие на себя больше, чем могли унести. С годами он начинал замечать между ними признаки сходства, и теперь ему казалось, что он видит их и в Цзян Чэне.       — Скажите, глава Цзян... — начал старик. — Вы помните Чифэн-Цзюня?       — Такого забудешь.       — В конце концов жало обратилось против него самого в обстоятельствах, похожих на ваши. Он был силён при жизни и остался таким же после смерти. От большого добра жди большого зла, стоит полюсам перемениться. — Невзначай обронил Шу и поклонился. — Доброй ночи.       Засим он откланялся, оставив Цзян Чэна одного в окружении бумаг, лампад и благовоний. Весь день его адепты усердно трудились, перелопачивая архивы ордена Юньмэн Цзян, в поисках полезных сведений; несколько групп было отправлено на полевые исследования, никто из них ещё не вернулся. Цзян Чэн затеял бурную деятельность сразу по приезде, погрузившись в изучение географии и истории Хэнани. Надежда на ответы таяла с каждым отвергнутым свитком, где не было ни единого упоминания о Су и «дырах» в ци.       Зато нашёлся один ветхий свиток, упоминавший кочевое племя, чьи представители гнули руками металл, дышали под водой, ходили по воздуху и извлекали из него пламя. Согласно автору, миграция этого племени проходила хаотично, их следы были замечены на всех четырёх сторонах света и терялись где-то на севере. Один из путей пролегал по центральным землям, где впоследствии появился орден Вэнь. Что ж, это могло кое-что объяснить.       Погружённый в работу, он лишь раз справился о здоровье гостей за несколько дней. Разумеется, существовал приказ, согласно которому адепты должны были следить за каждым шагом Лу и Мейфенг. Кроме того, Цзян Чэн послал гонца к семье Янь, чтобы заняться вопросом лично. Возможно, их дочь оказалась вмешана в историю, в которой не должна была принимать участия; если так, то Лу попал в тюрьму не напрасно.       Хотя из того, что Цзян Чэну довелось услышать в лодке, впечатление об отношениях Мейфенг и Лу складывалось как о доверительных и дружеских. Порою странных, быть может, чересчур интимных (госпожа чуралась его, как огня, но этого паренька касаться не боялась совершенно), но светлых. Ему ещё предстояло поговорить с Янь Мейфенг и Чилу по отдельности, чтобы составить независимое мнение.       Сейчас он пытался нащупать сеть, разросшуюся в Хэнани вокруг подпольных боёв, столь популярных среди молодёжи. Он увидел голову, теперь надо было понять, где тело.       Или голова у тела?       Расследование осложнялось тем, что Цзян Чэна мучила нестерпимая, невероятная, непостижимая головная боль, стоило работе перевалить за пару-тройку часов. Помогали отвары старика Шу, алкоголь либо долгая медитация. Последнее — роскошь в сложившихся обстоятельствах. Пристань Лотоса тонула в обращениях, и он, как капитан корабля, тонул вместе с ней.       Может, он стареет?...       Пугающую догадку прервал стук в дверь.       — Глава Цзян. — Отдохнувший и посвежевший, Лу выглядел много лучше, чем при их последней встрече. Тени исчезли из-под глаз, водоросли не окутывали чресла. Благородный пурпур, чуть темнее, чем носил Цзян Чэн, оказался ему к лицу. — Нам нужно поговорить.

***

      — До чего странно вот так сидеть в просторной зале и тешить желудок. — Признался Лу, изрядно пристрастившийся к улуну, столь полюбившемуся и самому Цзян Чэну. А-Лин прислал целый ящик. — Сами понимаете. Жизнь отшельником подразумевает плохо заваренный чай, жидкую кашу и ветхие одежды...       — Физические неудобства создают благоприятную почву для духовных сил.       — Вы правы. Ничто так не закаляет, как боль, лишения и потери. — Лу убрал волосы со лба рукой без ногтей. Раны уже зарубцевались. Ею же он выудил из холщового мешка старинный предмет в форме диковинного зверя с небольшой печью в брюхе; вычищенная до блеска, курильница поблёскивала медной искрой в пламени свечей. Цзян Чэн узнал бы её и через десять, и через сто лет. — Это ведь ваше?       Подаренная Вэй Усянем как подарок в честь примирения, с гравировкой имени нового владельца, она стала сюрпризом — поначалу приятным, но затем — опустошающим. После нескольких использований выяснилось, что сны в парах благовоний из хоботка зверя становятся более живыми, чем обычно. Он продал её в Ланьлине и надеялся, что никогда больше не увидит, но вот она, здесь, перед ним. Был шанс, что это окажется другая курильница, но Цзян Чэн не верил в такие совпадения.       — К сожалению, да. Кажется, она преследует меня, как проклятье.       — Воистину пути, которыми ведёт нас судьба, неисповедимы. — Посмеялся Лу. — Возвращаю её вам, глава Ордена Цзян, Саньду Шеншоу. Но я здесь не за этим.       Он принял подарок с тяжёлым сердцем.       — Можешь звать Цзян Чэном, титул ни к чему.       — Благодарю. Ваш покорный слуга так и останется Чилу, хотя вы всё-таки можете величать его сокровищем, если так чувствуете.       — Скорее очередным проклятьем, свалившимся на мою бедную голову.       — Вас беспокоят боли? Можем воскурить благовония. — Кивок в сторону обременительного подарка.       — Не нужно. Курильница обладает специфическим свойством наводить устойчивые сновидения, основанные на потаённых желаниях и страхах, самых больших сожалениях и величайших провалах. Иногда она показывает то, чего человек не может иметь... никогда не вернёт. Порой удаётся управлять снами, но чаще они управляют тобой.       — Понимаю, почему вы пожелали от неё избавиться. Выкинуть её в окно?       — Не нужно. — Неожиданно для самого себя воспрепятствовал Цзян Чэн и положил на курильницу руку. Лу деликатно замер.       — Что ж... Возвращаясь к причине моего визита. Мы с Лимао благодарны вам за приют. Она оправилась от лихорадки и почти окрепла, а меня больше не беспокоят раны. Знаю, между нами поначалу были взаимные подозрения, всё-таки, мы познакомились с вами в тюрьме... Но я от своих теперь практически свободен. Я пришёл поговорить о неудобствах, возлагаемых на нас нашим статусом. Компания из нас вышла разношёрстная: благородная госпожа, бродяга и глава Ордена. Как в анекдоте: заходят как-то в чайную... Кхм. Так или иначе, вы наверняка уже навели справки о моей спутнице.       Цзян Чэн не спешил подтверждать или опровергать догадки Лу, предпочитая слушать.       — Она благородных кровей и в некотором роде беспомощна. Ей тяжело найти пристанище вдали от семьи или жениха. Я пришёл поговорить с вами о её дальнейшей судьбе и возможности обрести приют более долговечный здесь, в Пристани Лотоса. Наша встреча произошла по воле случая, я помог ей бежать, но теперь, когда побег преуспел и мы по-прежнему живы, необходимо подумать о будущем. Я должен продолжать свой путь, на который не может ступить благородная госпожа.       — Возникли сложности — сразу в воду? — Иронично спросил глава. Похоже, подозрениям относительно легкомысленного характера паренька суждено сбыться. Приключению конец, а скучный быт не интересен.       — При всём уважении, обязательства, связывающие меня с Лимао, — не единственный долг, требующий уплаты. — Лу нахмурился. — Я должен разыскать одного человека и вернуть его туда, где ему положено быть.       — И кого же ты ищешь?       — Брата. — Ответ был четок и резок. Продолжения не последовало, Цзян Чэн его и не потребовал: что-то в решительности лица юноши роднилось с чем-то, что чувствовал он сам. Пожалуй, это можно понять...       — Я уже отправил весточку семье Янь. — Помолчав, сказал он. — Они должны быть здесь через несколько дней.       Лу эта новость неприятно поразила.       — Зачем вы пошли на такое? Вы не понимаете: её семья...       — Покалечила её и, полагаю, попыталась выдать за недостойного человека. Я знаю. Тем не менее, чтобы избежать последующих обвинений в похищении со стороны семьи невесты и жениха, необходимо сообщить, где она находится.       — И что будет теперь? Вы хотите отдать им её?       — Прежде всего: выслушать обе стороны.       — Помолвка держится на шантаже. Ван Чжунпин угрожал вырезать всю её семью, если не получит невесту.       — Ван Чжунпин, говоришь... — Этого имени не было ни в одном отчёте, а вот клановое поместье Яней находилось как раз в Хэнани. Возможно, в поисках меди удалось отыскать золото; две истории могли иметь связь более тесную, чем казалось поначалу. — Что ещё ты знаешь?       Тяжелый вздох, последовавший перед началом долгой истории, привлек останавливающий жест рукой; Цзян Чэн поднялся за графином с вином и разлил его по пиалам. Разговор явно предстоял обширный, виски уже пульсировали, а во рту разливался привкус горечи — верные признаки грядущего приступа. Требовалось расслабить чем-то разум, чтобы сохранить лицо и присутствие духа.       За первым глотком последовала история, рассказанная от двух действующих лиц: Лу, переодевшегося невестой в день голодных духов, и Мейфенг, поведавшей недостающие детали в болотах Хэнани.       — ...привезли меня, значит, на окраину и открывают шторку паланкина — а там я. Грим под демона-лису, красные одежды. Один из них и говорит: «Это не та невеста!» — Лу захохотал так заразительно, что даже у Цзян Чэна дёрнулись губы, и смеялся он до тех пор, пока на глазах слёзы не выступили. — Не та невеста, точно замечено. Начали спорить, думать, что делать со мной, а я и вылез к ним не поклон, поздоровался, отметелил и убежал.       — Ты не запомнил их голоса?       — Нет, сейчас не узнаю. Ничего особенного в них не было.       За третьей пиалой последовали размышления — Лу и Цзян Чэн, слегка охмелевшие, сравнивали заключения друг друга, гадали, где может оказаться Су и сообща путались в деталях под дурманящим влиянием ночи и алкоголя.       — Может, я и разыщу эту деревушку. Я чувствую землю и хорош в безнадёжных поисках.       — Зачем тебе туда?       — По воле судьбы. — Лу уклончиво пожимал плечами. — Цзян Чэн, что тебя в тюрьму-то привело?       — Болтливая девица. — Даже подвыпивший, Саньду Шеншоу не терял бдительности; отчасти он надеялся напоить гостя, чтобы вывести на откровенность, и уж всяко не собирался проиграть в этом деле оппоненту. Впрочем, никакие секреты касательно дела он выдать не мог — попросту не знал, пребывая в тупике. — В деревне толки ходили, что поймали разыскиваемого преступника, связанного с подпольными боями. А поймали обманщика.       Лу засмеялся вновь. Кажется, пьянел он намного быстрее Цзян Чэна и от выпитого становился игривей обычного. При втором графине разговор расцвел в дружескую беседу: терпкое тепло разливалось по телу от языка до кончиков пальцев, расслабляя, и хотелось пить ещё и растягивать ночь бесконечно. Пульсация ушла из висков, а беспокойства отодвинулись на второй план. Цзян Чэн не напивался очень давно и почти забыл эти ощущения. Как и Чилу, о чём он, разумеется, не знал (отшельнический образ жизни в горах не подразумевает употребление алкоголя).       — Извините этого гостя за принесённое разочарование! Вас утешит, если я скажу, что меня действительно разыскивают в определённых кругах?       — Это каких же?       — Конекрадских, — прошептал Лу, округлив глаза.       — Придётся выдать тебя властям. — Сурово заметил Цзян Чэн и фыркнул при виде выражения лица собеседника. Пьянея, Лу менялся: будто становился печальней, лишался внутреннего огня во время беседы.       — Но ещё я клятвопреступник.       — Предал своего господина?       — Хуже. Родных. — Тут Цзян Чэн начал внимательнее вслушиваться в то, что Лу говорил. А он закрывал лицо руками и качал головой, пряча заалевшие румянцем щеки, что-то бормотал себе под нос: какой он глупый, как безмерно виноват, неразборчивое.       — Юношеская бравада хороша до тех пор, пока из-за неё не гибнут люди. — Фраза обожгла горечью горло вместе с вином. Им обоим.       — Кто погиб у тебя? — Лу качнул головой — не хотел говорить, поджал губы и начал кусать их, словно отчаянно вспоминал нечто ужасное. Оно опалило и Цзян Чэна тоже: навязчивые они, эти призраки пережитого, тянутся друг к другу, как мотыльки на свет. Где один, там сотня.       — Полдеревни вырезали. — Тишину прорезал жуткий шепот. — Не оправились до конца все, а он взял да ушёл, бросил всех, будто и не знал никогда! — Лу стукнул кулаком по столу, на кого-то сильно разозлившись. Взгляд его блуждал в пустоте. — Меня, отца, весь клан! — Злоба и румянец исказили его черты яростной красотой. Цзян Чэн отстранённо следил за пальцами юноши, тонкими и длинными, как у музыканта. Пьяный, он едва ли осознавал, что любуется, как любуются луной, звездами или искусными фресками. Вдруг плечи Лу дрогнули и опустились: он поник, как воздушный змей в безветрие. — Да и я туда же. Я слаб и ушёл первый, мне ли его винить? Может, будь я рядом, он бы... — Лу не договорил и умолк, съежившись.       БА-ДУМ. Цзян Чэн не пил уже какое-то время и разум начал проясняться, а вместе с ним пробудилась боль. Пока отдалённая и невесомая, как облачко, она веяла над ним и готовилась напасть. А он мыслями был не здесь, но много лет назад, когда разгоралась война между кланами и долг противоречил совести.       Пиала за пиалой, они просидели почти до рассвета, и когда Лу, пошатываясь, ушёл, а Цзян Чэн остался в пустой комнате, что-то надоумило его зажечь палочку благовоний в брюхе искусного зверя и отдаться темноте. Дымок поднимался высоко над полом и тянулся вдаль, прочь из зала над озером Юньмэнцзэ, и может, ещё дальше вместе с ветрами, сквозь пустыню к горам Цзиньшань, где дымил из трубки разукрашенный шаман маленького горного клана и смотрел на звезды, гадая, кто вернётся верхом на белом тигре через много-много лун...