Ненасытный

      Тие, сероглазая девочка с длинной льняной косой весело шагала по тропинке, петлявшей между высоких моховых кочек. Мать впервые отпустила ее одну, без присмотра, дав две берестяные корзинки — для ягод и грибов. Оттого девочка чувствовала себя очень взрослой и гордилась своей самостоятельностью.       Лес был усеян россыпью ягод. Точно непослушное дитя разорвало низки драгоценных бусин, разбросав их по зеленому ковру: янтарная морошка, лазоревая голубика, червленая брусника… Правда клюква, которую Тие любила больше других, была еще совсем незрелая — белая и твердая. Памятуя об этом, мать напекла пирогов с сушеной клюквой, заготовленной в прошлом году, и дала дочери в дорогу. Девочка мечтательно улыбалась: вот наберет она ягод да грибов, присядет отдохнуть и отведает матушкино лакомство.       Временами Тие приседала на колени возле очередной моховой кочки, срывала несколько ягод и забрасывала себе в рот, но наполнять лукошко не спешила. Потому как твердо решила дойти до старого ельника, что щетинился вдалеке, просматриваясь между тонких березок ближнего леса. В ельник ходили лишь взрослые, за пушным зверем и крепкой древесиной. Но маленькая Тие так мечтала заглянуть туда, хоть одним глазком!       Дойдя до зарослей можжевельника, девочка нашла десяток рыжиков и бережно уложила их в корзину. Отсюда до хвойного леса было уже рукой подать.       Пихты и ели вздымались вверх темными копьями. Чтобы разглядеть их вершины приходилось так сильно запрокидывать голову, что та начинала кружиться. А могучие черные стволы, должно быть, не уступали толщиной самому Мировому Древу.       Тропа устремилась вниз, и мощные корни деревьев показались из-под земли, образуя подобие ступеней. С трудом спустившись по этим ступеням вниз, Тие оказалась на дне глубокой балки. Здесь было много старого валежника. Павшие стволы густо поросли влажным зеленым мхом. Капельки росы, ловя редкие солнечные лучи, вспыхивали золотыми искорками. Кругом на разные лады перекликались птицы, а высокие папоротники хлопали девочку по плечам своими резными листьями.       Под одним из бревен виднелись ярко-оранжевые грибы — лисички. Тие радостно хлопнула в ладоши и принялась собирать улов. А потом подняла глаза, и ахнула: эта грибная семейка не такая уж и большая — впереди были еще больше! Она стала перебегать от семейки к семейке, заполняя лукошко крупными яркими грибами.       Наполнив лукошко почти доверху, Тие выпрямила спину и потянулась. Вот тут-то она и поняла, что уже давно не видит ту поляну с валежником и лесными ступенями. Тяжелые лапы елей смыкались у нее над головой, а стволы теснились со всех сторон, и не было между ними хорошо протоптанных тропок. В животе похолодело. Заблудилась.       Отец всегда говорил девочке, что заблудившись в лесу, нельзя метаться в страхе, иначе заплутаешь еще сильнее. Плакать тоже нельзя, хотя очень хотелось. Нужно было посидеть и подумать. Лес от деревни расположен на полдень. Надо идти по солнцу, благо его лучи нет-нет, да и проглядывают между ветвей.       Внезапный треск сучьев спугнул все мысли и заставил Тие мгновенно взвиться на ноги. Она напряженно озиралась, пытаясь понять откуда пришел звук. Остановила взгляд на толстой суковатой коряжине, за которой высилась непонятная темная кочка. Вот кочка шевельнулась, и вновь послышался треск. Девочка испуганно ойкнула. Над бревном неспешно поднялся здоровенный медведь.       Кажется, он был не менее удивлен встрече, нежели девочка, — замер, втянул воздух носом, шумно фыркнул. Похоже, он раздумывал, уйти ли ему назад в чащу, или взглянуть на девочку поближе. Любопытство победило.       Медведь словно перетек через коряжину, и двинулся прямо к девочке. Зверь оказался совсем молодым, но в холке был уже выше любого человека. Шел он медленно, низко опустив голову к земле и внимательно глядя на девочку исподлобья. Зверь был покрыт жесткой, черной шерстью, поблескивавшей в редких лучах солнца.       Наверное, нужно было бежать, но ноги точно пустили корни. Медведь меж тем оказался так близко, что она почувствовала густой запах его шерсти. А потом зверь ткнулся носом в суму, висевшую у девочки на плече. Сердце девочки трепыхнулось и застыло в груди: голова медведя была в половину ее самой. Она невольно попыталась отступить, но вместо этого неловко осела наземь.       Медведь слегка наклонил голову и недовольно фыркнул.       Не сводя со зверя глаз, девочка запустила руку в суму и нащупала там завернутые в тряпицу клюквенные пирожки. Так вот оно что! Девочка достала сверток, стала развязывать. Медведь тихо сопел у нее над головой, принюхивался к волосам, одежде. Сильное дыхание зверя грело кожу, было немного щекотно.       Справившись с узлом, Тие выложила пироги на влажный мох возле медвежьих лап. Невольно вздрогнула: отливающие серебром черные когти были много длиннее детских ладоней.       Медведь склонил голову, очень осторожно взял угощение, и с аппетитом зачавкал.       Тие прыснула: — Я тоже люблю мамины пироги.       Справившись с лакомством, медведь подался мордой вперед, вздохнув девочке прямо в лицо, будто силясь что-то сказать. Глаза у зверя были странные, в них будто мерцали зеленые искры. — Знаю, что мне нельзя быть здесь, — насупилась девочка. — Да только вот… я совсем потеряла дорогу.       Медведь отступил на несколько шагов, и неспешно встал на задние лапы, явив себя во всей красе. Он медленно поднял тяжелую голову, вобрав лесной воздух широкими ноздрями. Затем вновь стал на четыре лапы и направился вверх по склону. Обернулся, глухо заворчал.       Девочка тут же подскочила на ноги, стряхнув с залатанных портов пожухлую хвою: — Ты выведешь меня?       Медведь будто бы кивнул. Тие спешно подхватила лукошко с грибами, на мгновение задумалась, да и вытряхнула половину улова на лесную подстилку. Нужно было хоть как-то поблагодарить Лесного Старца, что прислал ей в помощь чудесного зверя.       Медведь шел, смешно косолапя и поминутно оглядываясь, точно беспокоился, что девочка отстанет и потеряется вновь. Тие шла позади, неся свои полупустые лукошки. Понемногу зазоры между деревьями становились шире, и между ними вдалеке уже виднелись березки.       Медведь неожиданно замер, громко засопев. Девочка тоже услышала — голоса людей где-то впереди. И все они кликали её. Звук её собственного имени заставил опомниться. Тие что есть силы закричала: я здесь! — и побежала вперед, на звук голосов.       На бегу она обернулась через плечо: медведь стоял неподвижно, провожая ее взглядом. Она улыбнулась и помахала рукой: — Спасибо, мишка!

***

— Я сказала старейшинам, — заявила мать — что Ночь Без Сна в этом году будем принимать мы.       Мы сидели с ней у окна: мать пряла, а я прилаживала оперение к стрелам. От неожиданности я чуть не перевернула мису с горячим рыбьим клеем. — Мы? Здесь? — Да. — в голосе матери прибавилось твёрдости. — Тебе уже восемнадцать. Не годится быть одной, стыдно.       Ночь Без Сна — особый день, когда солнце освещает Средний мир совсем недолго, почти сразу прячась от него за Мировой горой. В этот день все юноши и девушки брачного возраста собираются в одной избе, поют да пляшут до самого утра, а взрослые не смеют им мешать. Спустя день-два потянутся от дома к дому ватаги сватов с подарками, а по весне уж и свадьбы справлять станут.       Мне от этих мыслей становилось не по себе. — Я решила, уж если Ночь в нашем доме устроим, все сладим как надо. Кетту на тебя давно засматривается, все видят. Я вас вместе посажу. А дальше — дело молодое.       Мать лукаво мне подмигнула, а я скривилась. — Что? — улыбку с лица матери как ветром сдуло. — Или не мил он тебе? Хороший ведь парень, дружите с детства. Что не так-то?       Я и сама думала: что не так? Кетту веселый, добрый, никогда не обижал меня, даже когда мальчишки еще совсем дураки, только и знают, что снежками кидаться или бросаются верхом тебе на перерез, чтобы лось напугался да сбросил тебя в снег.       Вот соглашусь быть его женой. Срубит он хорошую, светлую избу, внесет меня на руках в нее, посадит на печь. Дальше мне надо снять с него сапоги…       Горячий рыбий клей капнул на руку. — Молчишь! — мать уже сердилась, видать придумывала за меня мои ответы, совсем глупые и непочтительные. — Ты молчишь, а люди не молчат! «Медвежью невесту» поминают.       Я поджала губы, — вот это она зря. Ту историю про огромного медведя, который вывел меня из леса, я, конечно, помнила. До сих пор верила, хоть и стыдно было признаться, что медведь тот был не простой. Покойный батюшка, да будут Боги к нему милосердны, тоже так думал. Сделал мне тогда оберег из моржовой кости: фигурку медведя, стоящего на задних лапах, и стал обучать охотничьим премудростям.       Было мне тогда девять зим, минуло еще девять. Батюшкин оберег я так и носила на шее, не снимая, а сказочное детское прозвище стало взрослой злой насмешкой. Ведь медвежьей невестой у нас кличут тех, кто в девках на всю жизнь остается. Кто от скверного нрава, кто от увечности какой, а кто — от страсти к суровому занятию, жене невместному: охоте, воинскому дозору, объездке лосей. Про таких говорят «медведь ее засватал», потому как в лесу она проводит больше времени, чем дома.       Охоту я и впрямь любила, да и верхом на лосе ездить тоже. Уж побольше Кетту с его сапогами.       Но шутить про того медведя… Уж кто-кто, а мать должна была понимать!       Я почувствовала, что у меня краснеют уши. Ни слова не говоря, я выбежала из избы.

***

— Милости просим, гости дорогие.       Это я говорю. Нарумянили меня, соком рябины накрасили губы. Порты мать так и не уговорила меня снять, ни добрым словом, ни подзатыльниками. Сошлись на том, что я одела более тонкие, суконные, а поверху — длинную светло-синюю рубаху, расшитую разноцветными нитками. Довершала наряд цветастая понева.       В волосы мать вплела мне яркие ленты. Одна лента — дивная, будто не из льна, мягкая, блестящая. Называлась она «Эль Сильк». Батюшка матери привез из дальнего торга. Отдал за нее двадцать лучших соболей. Я, когда маленькая была, все матушку просила дать поиграть. И вот теперь эта чудо-лента моя.       А на душе скверно.       Народ все прибывал — парни да девушки, шумные, веселые, глаза искрятся, но видно: волнуются, боятся и страх свой за шутками да грубостью показной прячут.       Расселись. Мать раздала угощения, да и ушла. Эту ночь она у сестры своей проведет, чтобы не мешать.       В избе светло: вместо лучин — четыре толстенные восковые свечи, у бортников заезжих купленные. Пришлось мне сырых беличьих шкурок по две дюжины за каждую такую отдать. Это чтоб матери перед гостями стыдно не было.       Первым заговорил Имре — лихой, веселый парень, лосиный объездчик. Шутку отпустил про толстяка Вели, дескать тот, небось, без шубы пришел, своим сальцем греется. Тот покраснел, ответил невпопад — и пошла потеха. Кто во что горазд: один перешутить всех пытается, другой небывальщину рассказывает, третий трофеями охотничьими хвастает.       Мать, как и обещалась, посадила Кетту рядом со мной. Правду сказать, собою он был очень хорош, многие девки за ним увивались. Русые с рыжиной, вьющиеся волосы, правильные черты лица, ясные голубые глаза. Сидит он, и мне одной на ухо шепчет — то про дальние страны, то про звезды небесные, а то и про Первомужа и Первожену, как их Великий Лось сотворил друг другу в усладу.       Я сижу, не жива не мертва, только ладошки потеют.       И тут Вели как достанет из заплечного мешка кантеле! Да как пробежит по звонким струнам! Все парни с мест повскакивали, девок на пляску звать.       Ясно, что сейчас будет. — Что-то душно, — пискнула я не своим голосом, и побежала на улицу, накинув на плечи полушубок.       Темнело, лишь западный край неба светился рыжим закатом.       Стою я на крыльце на нетвердых ногах, дышу да думаю про себя горькую думу. Ну почему все девки, как девки… Может и правда тот медведь меня засватал? — Красиво… — раздалось позади меня. Я чуть не подпрыгнула.       Кетту стоял здесь же, привалившись плечом к ободверью, и смотрел на меня.       Я нахмурилась: что ж тут красивого? Холодно, сыро, грязно, снега все заждались. Наверное, ждать осталось недолго: мои ладони уже закоченели от легкого морозца. — Руки не замерзли? — словно отозвавшись на мои мысли, спросил Кетту. Прежде чем я успела что-то ответить, он подошел ко мне, взяв мои ладони в свои. Он поднес их к своим губам, стал греть дыханием. — Мила ты мне… — сказал он совсем шепотом. Слова едва угадывались в звуках его горячего дыхания. Я стояла, как вкопанная, от волнения приоткрыв губы. Кетту, видать, подумал, что я жду его поцелуя, и подался вперед.       Не знаю, что было бы дальше. Может, все бы и закончилось его сапогами. Но в этот миг дверь избы открылась и показалось острое личико Вадельмы.       Вадельма считалась первой красавицей в нашей деревне. Еще бы: ладная, лицо тонкое, брови вздернуты, и не белые, поросячьи, как у меня, а черные, будто угольком нарисованные. Но мне она все равно не нравилась. «Завидуешь», говорили.       Вадельма же сохла по Кетту.       И вот она вышла на крыльцо, и я тут же отпрянула от Кетту, спрятав руки за спину. Но было поздно. Вадельма все видела, она закусила губу, глаза тут же взмокрели. Однако не пошла назад в дом: гордая. Наоборот, сделала еще шаг вперед, подбоченилась: — А ты, Медвежья Невеста, горазда парней морочить!       Я только головой покачала: вижу, обидно ей, да чем я могу помочь?       Я бы сама Кетту тебе присватала, дурочке, да только жалко его: злая ты больно.       А она заливается: смотри, Кетту, ты ей поверишь, а она тебя в тайгу заведет, да своему медведю скормит!       Тут я не стерпела: — Ты, Вадельма, пустые слова говоришь. Нет у меня никакого своего медведя. Мне тогда девять зим отроду было, я уж и забыла все.       Приврала конечно: ничего я не забыла. Только Вадельме это знать необязательно. — Нет медведя, говоришь? Забыла, говоришь?       Вадельма зло сверкнула глазами, и с неожиданной прытью подскочила ко мне и рванула с шеи кожаный ремешок с амулетом. — Не смей!       Но она будто не слышала меня. Замахнулась, и со всей силы бросила костяного медведя о доски крыльца. Он несколько раз отскочил от ступеней, и упал в грязь. Вадельма тут же принялась топтать его, вдавливая все глубже в сырую землю.       Тут уж и Кетту не вытерпел, спрыгнул со ступеней, оттолкнул Вадельму в сторону, нашел амулет. Да только зря все: моржовый бивень треснул, рассыпался. Был у меня амулет от батюшки, да не стало.       Следующее, что я помню — это как мы катаемся с Вадельмой в ледяной грязи. Она всей пятерней впивается мне в лицо, а я очень медленно и сосредоточено сжимаю пальцы на ее шее. Кетту что-то кричал мне, но его голос едва долетал до меня, как через толщу воды. Ноги вокруг: это все гости из избы выбежали. Кто поглупее — смеется, а старшие парни пытаются нас разнять. Да только где там!       Так бы я, наверное, Вадельму и придушила, и пошла жить в лесу, изгнанная из рода. Но всё случилось иначе.       Издалека послышались тревожные крики рожков. В темноте замельтешили сполохи факелов. По улице быстрой рысью скакали дозорные, погоняя верховых лосей звонкими криками. Ах, что это были за лоси! Бородатые, с проседью, в три человеческих роста! Мужи им не уступали. Могучие плечи, косы в бородах, лисьи шубы искрятся в свете окон, собирая на себя первые снежинки.       И вот они подъехали к плетню моего дома, сразу показавшегося совсем маленьким. — Расходитесь по домам, добрые люди, да запритесь на ночь! — без предисловья заговорил Мейнайо, старший дозорный. Был он лет сорока от роду, глаза суровые, борода почти белая.       Люди заволновались, стали спрашивать, что, да как. — Опять оленей не досчитались, одного задранного нашли недалеко… Судя по следам вокруг — медведь. — Медведь? — вдруг спросила я. Само как-то вырвалось. — Да, медведь — Мейнайо странно посмотрел на меня. — Огромный… Чую, Ненасытный к нам пожаловал…       Тут все ахнули. Еще бы!       В стародавние времена, когда нашего народа еще не было, могущественная колдунья-нойта украла с небес Солнце и Луну, и мир погрузился в Ледяную Ночь, длившуюся многие века. Боги пришли на помощь гибнущим людям и наделили их даром обращаться в медведя. В голодную, морозную пору медведем выжить легче: лег себе в берлогу, да и спи, пока весна не пришла. Так и выжил род людской, переждал Ледяную Ночь.       Время шло, поколения сменяли друг друга, и древнее умение было забыто. Лишь в самых суровых, холодных краях до сих пор остались люди, умеющие обращаться медведями.       Но всякий божий дар люди могут обратить во зло. Ненастный — это человек, которому образ медведя мил не спасением от зимы, но силой да властью над живыми душами. Он любит калечить, убивать и сеять страх. Если такой заведется в округе — жди беды. Умен, как человек. Силен, как медведь. И жесток, как… Как Ненасытный. — Мы сейчас его гнать будем — продолжал Мейнайо. — Пока след свежий. Снег начинается, занесет — не найдем.       Многие парни, что были в гостях, захотели к погоне присоединиться, да где там. Мейнайо не разрешил. Сказал, чтобы не обидеть мальчишек: пока вы за своими лосями сбегаете, медведя уж и след простыл. Лучше проводите девушек, чтобы им не страшно было.       И стали они лосей своих разворачивать к лесу.       Надо сказать, что весь этот разговор я слушала, сидя на стылой земле и рассеянно трогая вспухшие царапины, оставленные Вадельмой на моей щеке. Сама она давно вырвалась и убежала.       Гости заторопились по домам, как и было велено. Я тоже вскочила, едва не взлетев по ступеням в дом. Но не запираться я в нем собиралась.       На колышке возле двери висел мой лук, тула со стрелами, и охотничий нож в ножнах. Я рванула их со стены и побежала на задний двор. Там, в просторном хлеву, стоял Ирви, лось моего отца.       Когда-то отец привел из лесу теленка на нелепо тонких ногах, трясущегося, подранного волками. Ползимы мы выхаживали его, откармливали. Теперь это был уже почтенный бык, с рогами по четыре отростка на каждом.       Заслышав шаги, Ирви встревожено зафыркал. Как и все лоси, что приходят из лесу, а не рождаются в хлеву, он дичился людей и признавал только батюшку да меня. Когда же отец ушел за Черную Реку, Ирви позволил мне сесть ему на спину.       Я протянула к горбоносой морде руку, и лось окатил теплым воздухом из ноздрей мою ладонь. Я нащупала ремень упряжи, потянула, вывела Ирви во двор. Лось припал на колени, сгибая длинные, в белых подпалинах ноги, так, чтобы я смогла забраться на его крутую спину. Но едва я вдела ноги в стремена, как меня схватили за голень. Кетту!       Ирви угрожающе замычал, но я вовремя хлопнула его по горбу, не то он поднял бы парня на рога. — Тие, ты что удумала?       Но ответа у меня не было. Лишь стучалась в висок, не давая покоя, глупая, невозможная мысль: вдруг это тот самый медведь? Вдруг его сейчас поймают, проткнут рогатиной, поднимут на колья?       Наконец, я осмелилась коснуться пальцев Кетту, виновато заглядывая ему в лицо: — Я бы шила тебе рубахи, чесала рыжие кудри… но как сестра брату. Прости.       Оказавшись за плетнем дома, я пустила лося рысью по следу дозорных, уже присыпанному первым снегом.

***

      Со следа я сбилась почти сразу, едва заехала в лес. Снег прибывал, мокрый, крупный, мешал видеть, да и смотреть было особо не на что: спустилась ночь, а взять с собой огонь я не успела. Но упрямая сила гнала меня вперед. Что-то я чуяла впереди, за шелестом падающего снега и воем поднимавшегося ветра.       Дорога совсем пропала. Бурелом загораживал путь, и мне пришлось слезть с Ирви и взять его под уздцы. И тут из-за облака на миг выглянула луна, и я увидела след. Медвежий, огромный.       Сердце застучало быстро-быстро, но шаг я не убавила. И спустя полверсты я вышла на поляну и увидела медведя.       Это был не он.       Не мой мишка.       На двух ногах, по человечьи, стоял огромный медведь. Морду было видно плохо, луна светила ему в спину, но довольно было и того, что глаза чудовища светились невозможным, ярко-желтым блеском.       Ирви жалобно всхрапнул, вырвался и галопом умчался прочь.       Я стояла, не жива, не мертва. — Хозяин леса — забормотала я заученный в детстве заговор. — Не в обиду тебе я пришла, не в обиду и уйду, белым хлебушком тебя угощу, нежным маслицем попотчую… только отпусти…       И тут чудовище усмехнулось. Может, конечно, память меня подводит, со страху и не такое почудится, но все же услышала я, будто зверь рассмеялся. И смех этот будто лишил меня воли. Не пошевелиться, не закричать.       А зверь, тем временем, пошел на меня, всё так же на двух ногах.       Он был уже в десятке шагов, когда затмение спало с моих глаз. Передо мной страшный враг. Его надо остановить.       Одним привычным движением я выхватила из-за спины лук и стрелу, прицелилась и выстрелила чудовищу в глаз.       Это хорошая охотничья привычка: стрелять дичи в глаз. Шкура целее будет. Но на медведя так не ходят.       Нет, я не промахнулась. Ненасытный взревел страшным рыком, в котором почудился человечий крик. Но не остановился, даже наоборот: в один миг настиг меня, и взмахнул парой когтистых лап. Однако я успела резко прянуть назад, и страшный удар пришелся по пустому месту, взметнув комья земли и мокрого снега. Медведь резко развернулся, и я попятилась, не зная, что делать дальше: от ужаса я выронила лук, и не могла больше стрелять.       И вдруг мои ноги потеряли опору, а сердце ухнуло куда-то в пятки. За порослью молодых елок, окружавших поляну, оказался глубокий овраг.       Шагнув назад, я покатилась вниз по склону сумасшедшим волчком.       Кажется, я докатилась до самого дна. Едва мир вокруг перестал вертеться, я попыталась подняться. Не тут-то было! Нога совсем не слушалась. Вскрикнув и повалившись в заснеженные заросли черники, я поняла, что придется ползти. Медведь, конечно, потерял меня, когда я провалилась меж елок неведомо куда. Но не простил и не думал уходить. Его яростный рёв прокатился по лесу гулким эхом.       Я ползла изо всех сил. Впереди замаячило озеро, покрытое некрепким льдом. Это давало надежду на спасение: на такой лед тяжеленный медведь выйти поостережется. Отчаянно работая локтями, я выползла на припорошенный свежим снегом озёрный лед.       Двигаться стало легче: тело волоклось по льду, будто сани. Руки одеревенели, снег забивал запыхавшийся рот, но я не останавливалась: спасение было близко. И вот когда я в это окончательно поверила, лед в одно мгновенье треснул, и я рухнула в стылую воду.       Растолкав льдины, я вынырнула, шумно схватила ртом воздух напополам со снегом. Но одежда вмиг напиталась обжигающе-холодной водой, а волосы схватились на воздухе ледяной коркой. В отчаянии я закричала, едва разлепив онемевшие губы. Вода сомкнулась у меня над головой.

***

      Меня разбудил щебет птиц. Я приподнялась. Подо мной были обкатанные голыши, между которыми струилась прозрачная вода.       Странно, как я оказалась посреди этого ручья?       Я встала на ноги, огляделась.       От берега тянулись зеленые холмы. Налитая соками трава тяжело клонилась к земле, едва тревожимая теплым летним ветром. В воздухе были разлиты дивные, сладкие запахи, пробуждавшие в моей памяти ранее детство. Я никогда не была здесь, но чувствовала, что это место — мое. Точно я всю жизнь брела по темному лесу неведомо куда, а теперь, наконец, вернулась домой.       На берегу показался человек. Он был совсем далеко, но я вмиг узнала его и побежала навстречу, разбрызгивая ногами ручьевую воду: — Батюшка!       Отец поднял на меня глаза, прозрачные и серые — и как я только это разглядела? Между светлыми бровями залегли скорбные складки.       Широкими шагами он подошел к берегу ручья и остановился у самой кромки воды. Сложил руки у рта, и что-то прокричал.       Но я не могла расслышать его, потому как ручей внезапно стал рекой. Русло стало шире, отодвинув от меня берега, до которого еще мгновение назад было рукой подать. Вода стала прибывать, поднималась выше колен, темная и густая, точно деготь.       Я испуганно посмотрела на отца. Он больше не кричал, лишь отчаянно махал рукой, будто пытался отогнать меня…       Мне надо поворачивать?       Я обернулась, чтобы взглянуть на противоположный берег, и похолодела.       Лес, погруженный в ночь, тянулся безлиственными дланями к небу, скрипел на ветру. Завывала метель. Кто-то смотрел на меня, прячась между заснеженных стволов. Мне чудилось, будто я увидела после долгой разлуки знакомого, да только время так изменило его, что сразу и не узнать. Еще мгновение, и я вспомню. Но тут глаза исчезли, только мелькнула и тут же пропала огромная тень.  — Погоди! — я бросилась вдогонку, по пояс в речной воде.       Почему-то в эту сторону было легче идти, вода будто потеряла прежнюю вязкость.       На бегу я обернулась через плечо: холмы затягивало густым туманом, но я все еще могла разглядеть отца. Он махал мне вслед, и теперь я смогла расслышать слова: — Возвращайся к живым, дочка!

***

      Я резко открыла глаза, вынырнув из сна, словно из ледяной проруби. Долго лежала неподвижно, хватая ртом воздух.       Вокруг разливался горячий травяной дух. Можжевельник, зверобой, багульник… Белесый дым тяжелыми петлями поднимался к стропилам незнакомого дома.       Я вздрогнула, повела глазами в сторону. Дом был сложен из хороших еловых брёвен, с волоконными оконцами под самым потолком. Просторный, чистый, но без особого порядка: на коробах набросано всякой охотничьей утвари, тут же лежал большой плетеный кузов, поверх него меховая накидка из цельной шкуры, по стенам — полки с горшками, пучки сушеных трав, связки кореньев.       А возле очага сидел человек. Чужой. Мужчина, в безрукавке из оленьей шкуры поверх голого тела. Он мастерил что-то, временами подбирая горсти стружек и бросая их в огонь. Рыжее пламя очерчивало резкими тенями его лицо и мускулистые руки.  — Проснулась?       Я промолчала.       Мужчина отложил свое рукоделие и встал. Он оказался высоким и широкоплечим, а всклокоченные волосы были черны, как смола. Никогда таких не видела.       Я подобралась, думала вскочить, да не вышло: резкая боль в ноге будто сузила мир вокруг, покачнула, опрокинула навзничь. — Кость цела. — сообщил чужак. — Выпей вот.       Он протянул мне берестяную кружку с горячим отваром. Тело едва слушалось, когда я приподнялась на локте, принимая питье. Я сделала первый глоток — это был отвар из берёзовой губки, темно-коричневый, терпкий. Я пила короткими глотками, не без опаски косясь на чужака.       Лицо у него молодое, но уже без юношеской нежности: резкое, гордое, высокие крепкие скулы, прямой нос и тёмные брови над глубоко посаженными глазами. А глаза… Будто на десятки зим старше остального лица. Горечь в них, привычная боль. Такая бывает, если человек долго раной мается.       Эти странные глаза смотрели на меня с интересом, но без подвоха. Как на диковинную птицу, какие к нам летом иногда залетают. — С лесным котом сцепилась что-ль? — Почему это? — удивилась я.       Он провел пальцами себе по щеке.       Я испуганно прикоснулась к своему лицу. И правда, длиннющие царапины, оставленные дурехой Вадельмой, вспухли и покрылись корочкой.       Спохватившись, я откинула шкуру, которой накрыл меня хозяин дома. Праздничная моя одежа, в которой я, как есть, выбежала из дому, грязная и рваная, выглядела жалко. Левая штанина была разрезана, на щиколотке — тонкие, аккуратные лубки, обведенные чистой тканью. Коса наполовину расплетена, ленты из нее торчат, сырые, выцветшие от воды. Только батюшкина красная, вижу краем глаза — всё такая же красная.       Вот я красавица, должно быть! Даже медведь бы испугался…       Тут меня обдало жаром: — Добрый хозяин, там в лесу медведь был! Запри дверь на ночь, как бы не набрел…       Хозяин покосился на меня, будто я не разумею чего-то простого: — Метель не унимается третий день кряду. Какой теперь медведь?       Я прислушалась: за крепкими стенами избы и впрямь бесновался ветер. Лес отзывался болезненным стоном стволов и хрустом ветвей. Третий день? Стало быть, я провела здесь уже три дня?       Хозяин забрал у меня пустую кружку и вернулся к очагу. Ворочая головни, сказал: — Ты лучше спи.       Едва коснувшись головой шкур, я провалилась в сон. На этот раз без видений.