Ненасытный

***

      Когда я снова открыла глаза, через узкие окна избы сочился неяркий свет зимнего дня. Хозяина не было. Ушел давно: очажное пламя улеглось, а угли подёрнулись пеплом.       Я выползла из-под теплых шкур на пол. Нога, заключенная в лубок, почти и не болела, если не трогать, но становиться на нее было невозможно. На одной ноге я допрыгала до очага, поворошила угли кочерёжкой. Те вспыхнули, и взвившийся между ними огонь лизнул мою щеку теплым языком.       Подобрав свой потрепанный, но все же целый полушубок, я накинула его себе на плечи и направилась к двери. Не хватало еще, чтобы хозяину за мной пришлось горшки выносить. Переведя дух, я толкнула дверь наружу.       Метель унялась, но снег все шел, затопляя землю вокруг, одевая деревья в пушистые шубы. Белые хлопья бесшумно ложились на мои плечи и волосы. Морозец бодрил, но без колкости. Я радостно втягивала носом по-настоящему зимний воздух и выдыхала клубочки пара.       Здоровой ногой я сделала первый шаг и провалилась в снег мало не по колено. Стало ясно: о возвращении домой пока придется забыть. До родной деревни – верст двадцать, а у меня ни лыж, ни лося.       Интересно, как там Ирви? Вернулся ли он домой, перепуганный, да без наездницы? Или же, потеряв и второго своего седока, решил доживать свой век на воле?       А матушка что? Принесла по мне погребальную жертву или еще подождет, понадеется?       Ответы знали только Боги, да не торопились рассказывать.       Погруженная в свои невеселые думы, я отошла подальше, чтобы взглянуть на жилище своего нежданного спасителя. Деревянные стены дома были обложены крупными камнями, крышу покрывал дерн. Должно быть, летом этот дом можно принять за большой замшелый камень. Сейчас же, укрытый снегом, он походил на сугроб.       А вокруг был дремучий ельник да заросли можжевельника.       Я сходила за котелком. Набила его снегом и повесила над огнем. Усевшись подле очага на волчьих шкурах, я стала распутывать косу. Поглядела на выцветшие ленты, да и бросила их на угли, только красную, отцовскую, обмотала вокруг запястья.       Вода в котелке тем временем закипела, я сняла его и аккуратно перелила воду в деревянную кадку. Стоило привести себя в порядок, пока я одна.

***

      Хозяин вернулся под вечер. Отряхнул от снега огромную шкуру, служившую ему шубой, разулся, ни слова не говоря взял котелок, сыпанул в него пригоршню крупы, поставил на очаг. Обменявшись лишь несколькими словами, мы поели каши, а после каждый занялся своим делом.       Я чинила свою верхнюю рубаху, а мужчина все мастерил что-то, будто какой посох или копье. Ручищи у него были огромные, такими только камни ворочать, но с резьбой управлялись ловко.       Отложив зашитую рубаху в сторону, я неуютно поерзала на шкурах, не зная, как начать разговор. – Придется мне, добрый хозяин, у тебя половину луны просидеть. – превозмогая себя, сказал я. – Не прогонишь? Молчал он долго, я уж думала, и не ответит вовсе. Когда он наконец заговорил, я чуть не подскочила на месте от неожиданности: – Не меньше целой луны. Вот, возьми, пригодится, – и он протянул мне свое рукоделие, над которым возился с того дня, когда я очнулась у него в доме.       Оказалось, это посох, дивной работы. Я завороженно разглядывала его, водя пальцами по тонкой резьбе: звери, птицы, цветы, замысловатая вязь рун.       Верхний конец заострен – это ель тянется своей вершиной в небо. А недалеко от верхушки ветка отходит: это чтобы мне подмышкой зажимать и опираться, когда я по избе буду хромать. И сделана та ветка в виде медведя, стоящего на задних лапах.       Сердце на мгновение споткнулось. Перед глазами встала страшная ночь. Вот Кетту держит на ладони расколотый батюшкин оберег. А вот – Ненасытный, выступающий из темноты. И рев, страшный, похожий на злой человечий смех.       Ясно, что вышло. Не уберегла я амулет батюшкин, вот и поплатилась.       Я размотала на запястье красную ленту, да и повязала поверх деревянного медведя. «Будет мне новый оберег» - подумала я, а вслух, улыбнувшись хозяину, сказала: – Спасибо тебе! Меня Тие зовут. Тие, дочь Юхо Охотника.       Он промолчал. – Как тебя зовут? – Когда-то люди звали меня Мауно… – тихо ответил хозяин дома.       Сколько же зим он провел в одиночестве, не слыша звука человеческой речи, забывая собственное имя…?

***

      Вот уж две седмицы жила я у Мауно, лесного отшельника. Кто он, откуда – не спрашивала. Тут все и так понятно: изгнанник. Убил кого по неосторожности, или богов чем разгневал, а люди решили поостеречься, не навлекать беду на деревню.       А может и не так все было.       Странный он какой-то. Вроде и добр со мной, но на веселое слово не отвечает, смотрит, будто не понимает. Говорит совсем мало. Иногда будто и хочет что-то сказать, да сам себя обрывает. Подолгу уходит из дома: собирается еще до рассвета, а возвращается с сумерками, принося на ужин то зайца, то глухаря.       Я, конечно, злилась на себя, что не могла тоже пойти охотиться, или хотя бы силки поставить. Но потом поняла, что и в доме мне дел хватит. Как только я немного освоилась с посохом, принялась хозяйничать. Пол вымыла, паутину поснимала, где смогла дотянуться, все деревянные миски выскоблила, да на полке в рядок выставила.       Когда вечером Мауно вернулся с охапкой дров за плечом, так и замер в дверях. Встревоженно огляделся, принюхался. Коротко взглянул на меня из-под темных бровей, собрался было что-то сказать, да не стал, как обычно. Молча спустил дрова с плеча, и стал развязывать тесемки на сапогах.       Только за ужином, когда ели свежую, горячую зайчатину, сказал: – Ты мои вещи, без спросу-то, не трогай.       Вот и всё «спасибо».       Ладно, мы не гордые. Стала спрашивать, да переспрашивать, и все равно своего добилась: понемногу лесное жилище стало-таки походить на честный людской дом.

***

      Однажды Мауно взял с собой в лес большой берестяной короб. Вернувшись домой, он поставил этот короб у моих ног. Я ахнула от восторга, когда увидела, что тот доверху наполнен подснежной клюквой, моим любимым лакомством. Я тут же зачерпнула целую пригоршню темно-красных ягод, и отправила в рот. Мороз добавил в ягоды невероятную сладость, что теперь растекалась по языку. Я довольно жмурилась, растягивая губы в улыбке.       Правда от холодного сока ягод немного свело зубы, и я принялась растирать скулы. – Холодная, – сказал Мауно, прочитав мое движение. – Горло застудишь. – Так ведь, когда ягоды полностью оттают, пропадут, – ответила я с набитым ртом.       Мауно будто смутился. Задумчиво потер шею, произнес: – Пирогов бы.       От неожиданности я прыснула: – Эге, я б тоже не отказалась, от пирогов-то! Только у тебя и печи нет, а еще нужна мука, и масло.       Мауно вздохнул. – Ладно уж, – сжалилась я. – Как вернусь домой, напеку тебе пирогов, да принесу, попотчую.       Мауно посмотрел на меня неожиданно серьезно. – Не загадывай. Вжиль сначала пойди.       Суеверный какой. – Не загадываю, – ответила я просто, – а думаю наперед. Как пережить зиму, если не думать, что будет после нее? Вот хоть в этом году: как тепло придет, можно новые угодья разведать, или на торг поехать, или к морю отправиться, да на корабль, да в дальние страны! Разве ты о таком не думал никогда?       Он только головой покачал. – Ладно, – говорит. – С клюквой-то что?       У меня уже был готов ответ. – Я взвар сделаю. Доставай мед.       Мауно удивился: – Ты откуда знаешь, что у меня мед-то есть? Я и сам уж забыл, где припрятал. – Как не знать, – хитро улыбнулась я. – Вот на той полке, в черном горшочке. Давай-давай, не жадничай.

***

      В тот день Мауно собрался и ушел на рассвете, как обычно. Сквозь сон я слышала его осторожные шаги. Наконец, по полу пробежал холодный сквозняк, дверь выпустила Мауно наружу и с легким стуком закрылась.       День прошел в домашних заботах. Когда спустились сумерки, я сварила свежей каши, но Мауно все не возвращался. Еще дважды я разогревала ее в котелке, прежде, чем села ужинать одна. Наполнила миску теплой кашей, зачерпнула ложкой. Подула на нее, отправила в рот, но стряпня показалась мне безвкусной. Я отставила ее в сторону, подтянула ноги к груди и уткнулась носом в колени.       «Ничего с ним не станется», – говорила я себе, – «Ману в этом лесу как дома, поди каждую елку в лицо знает. А с такими кулачищами ему никакой зверь не страшен».       В конце концов задремала, сидя у очага.       Разбудил меня громкий стук. Я вскинулась, сон как рукой смахнуло: – Ману!       Подбежала к двери, распахнула. В дом ворвалась метель, толкнув меня в грудь. Она с надрывом пела свою разбойную песню, деревья хлестали друг друга ветвями, а ветер зло срывал с пихтовых лап снежные шапки, и те с грохотом падали на крышу дома. Этот-то звук меня и разбудил.       Я нахмурилась: встреча с такой непогодой редко для кого проходит бесследно. Однажды отец ушел в лес на охоту, и его застигла лютая метель. Сыскали его, придавленного упавшим деревом, лишь по весне, когда снег сошел…       Я ударила себя ладонями по щекам, затрясла головой, отгоняя страшные мысли, что подсылает сама Калма-Смерть, чтобы утащить душу на тот свет. Но не будет тебе здесь легкой наживы!       Прихрамывая, я подошла к куче колотья, набрала поленьев, сколько могла удержать. Заметила несколько не расколотых еловых чурбаков с зелеными ветками, обломила.       Вернувшись к очагу, я подложила дров и кинула в огонь еловые лапы. Пламя радостно вспыхнуло, во все стороны полетели горячие рыжие искры. В доме посветлело, пахнуло смолистым духом.       Со своей постели я собрала меховые одеяла и перенесла к очагу. Подошла к полкам с горшочками, стала открывать их по очереди, отбирая то, что могло пригодится: березовый и ежевичный лист, сушеную калину, ягель, мать-и-мачеху.       До самого утра я готовила лечебные отвары.       Когда за окнами посветлело, я решила выйти наружу и осмотреться.       Под ногами хрустели ветвистые ледяные кристаллы. За ночь похолодало, и снег покрылся твёрдой ледяной коркой. Небо куталось в серый шерстяной плащ, только горизонт на востоке румянился. Стояла тишина. Особенная зимняя тишина, когда понимаешь, что ты единственное живое существо на версты вокруг.       Я стояла снаружи пока холод не забрался мне под рубаху, оцарапав кожу. Пришлось вернуться в дом.       Я завернулась в шкуру и села возле двери, прижавшись спиной к еловым бревнам. Не знаю, сколько просидела так, прислушиваясь к каждому звуку, долетавшему снаружи. В конце концов бессонная ночь взяла надо мной верх, и я уснула.       Мауно вернулся лишь на исходе второго дня. Я услышала приближающиеся шаги, усиленные треском наста под его ногами. Толкнула дверь, выскакивая на улицу: в одной нательной рубахе да носках, с полураспущенной косой.       Мауно в своей темной косматой накидке, облепленной снегом, походил на инеистого великана. Он щурился на меня сквозь заиндевевшие ресницы, и было заметно, как тяжело поднимается и опадает его грудь.       Я подбежала, прихрамывая, поймала его руки. Ладони Мауно были мозолистыми, жесткими, и очень холодными. – Тебе скорее к огню надо…       Кое-как доковыляли до дома. Мауно стащил обледеневшую шкуру и поплелся прямиком к очагу, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Я молча сняла с углей настоявшийся отвар, налила в большую чашку, и протянула ему. Он посмотрел на пар, шедший от нее, и вдруг глухо сказал: – Поставь…       Точно тяжелая ладонь легла мне на плечо – случилось чего?       Я отставила чашку, сев на колени напротив него. Не успела я что-либо спросить, как Мауно сказал: – Уходить тебе пора. Нога уже достаточно окрепла. Завтра провожу.       Звуки вокруг разом исчезли. Я неверяще вгляделась в его лицо. – Гонишь меня? Ведь луна-то еще не вышла... оскорбила тебя чем?       Мауно прикрыл глаза и сжал зубы, но ничего не ответил. Я продолжала, распаляясь: – Я, конечно, мало что могу сейчас, увечная. Но ведь и убираю, и ужин варю! Чем я тебе не угодила? – Вот и хватит! – его возглас грохотом прокатился по избе, аж горшки на полках разом зазвенели. – Не жена ты мне, чтобы угождать! Тебя дома заждались! Завтра, говорю, выйдем.       Глаза заволокло слезами. Ни слова больше не говоря, я бросилась на лежанку, завернувшись в меховое одеяло с головой. Так я и пролежала весь оставшийся вечер.

***

      Сон этой ночью ко мне так и не пришел. Я бездумно разглядывала стропила, державшие крышу, и как только на них неясными пятнами задрожал свет, поднялась.       Бесшумно, чтобы не разбудить Мауно, оделась, закрепила ножны с отцовским ножом на ремне. Впервые сняла с ноги лубки и потуже перемотала стопу. Обула сапоги, попробовала ступать на левую ногу, прислушиваясь к себе. Косу я смотала в клубок на затылке и подвязала кожаным шнурком.       Уже стоя возле двери, я подумала оставить посох, назло Мауно, но поняла: не дойду. Тогда я отвязала от него красную ленточку, повесила на колышек, и вышла за дверь, не оборачиваясь.       На удачу мне, небо было ясным, без единого облачка, обещая погожий морозный день.       Ступала я по снегу хоть и хромая, но бойко. Наст хорошо держал меня, а обида придавала сил. «Не жена я ему. Видали? Как подарки мне дарить – так пожалуйста! Как стряпню мою есть – вон как горазд, аж причавкивает! А теперь – не жена!? А ты меня спросил? Или, может, позвал? В жены-то?! Вот позвал бы – да я б тебе и отказала! Нужен ты мне больно, барсук лесной! Еще мне указывать будет, жена я ему или нет!».       Я утерла влажные дорожки на щеках, и приложила руку козырьком, присматриваясь. Впереди, за частоколом стволов, виднелось лесное озеро, то самое. Я зябко передернула плечами и решила обойти это место поверху.       Идти по обрывистому краю холма было жутковато: я еще помнила, как свалилась отсюда вниз. Несколько раз я оборачивалась, раздумывая, не стоит ли повернуть назад, но гордость взяла верх. Я преодолела опасное место и углубилась в лес. Вскоре передо мной показалась широкая проплешина – след давней гари. Я прибавила ходу, надеясь найти там место для отдыха.       И тут я оступилась, да как полетела в снег! Благо, здесь он был мягкий, пушистый, я и не ударилась вовсе. Встала на четвереньки, поднимаясь. И увидела перед собою босые ноги.       Медленно распрямилась. Передо мной стоял высокий человек, считай голый, только завернутый в огромную бурую шкуру. Стоял, не торопился, будто и не холодно ему, в снегу-то босяком. А рожа-то какая жуткая: в шрамах, и одного глаза нет. – Что же ты, девица, одна, так далеко в лесу делаешь? – спросил он нехорошим голосом.       Я осторожно отступала назад: – Иду своей дорогой, добрый человек. Да и ты иди, и пусть Боги осенят тебя милостью.       Услыхав эти обычные слова, мужчина повел себя так, будто ему рассказали очень смешную шутку. Откинулся, и хрипло захохотал.       И от этого хохота я едва не лишилась рассудка. Потому что узнала. Повернувшись и зажав посох под мышкой, я бросилась бежать. Но едва успела сделать несколько шагов, мощный удар толкнул меня вперед. Я выпустила из руки посох, и полетела в снег ничком.       Перекатилась на бок. Там, где только что стоял человек, возвышался огромный медведь. Бурый, взъерошенный медведь. Он был тощ, но в нем не было изможденности зверя, случайно проснувшегося среди зимы. Под шкурой чудовища перекатывались тугие клубки мышц, а плечи были широки как у могучего воина. С узкой вытянутой морды на меня смотрел единственный желто-карий глаз. – А я-то думал – куда ты тогда подевалась, дрянь? Иль тролли тебя забрали?! – клокотал он низким, нечеловеческим голосом. – Но милосердны боги, привели тебя мне на месть! Выбирай, какой глаз тебе выцарапать первым!       Время потекло густым дёгтем. Я видела, как Ненасытный занес надо мной лапу, ощетинившуюся когтями, каждый длиною в хороший охотничий нож. Я слышала, как со свистом они разрезают воздух…       Но в этот самый момент позади раздался тихий голос: – Ахне, не тронь её!       Ненасытный, так и не довершив удара, вскинулся, как от пощечины. Прорычал тому, кого я не видела, с лютой ненавистью: – А, старый друг…       За моей спиной снег скрипнул. Там стоял кто-то сильный и грозный. Даже Ненасытный, хоть и скалил зубы, все же отступил на несколько шагов. Его ноздри и губы трепетали от плохо сдерживаемой ярости: – А я-то все гадал, отчего ты не залег в этом году. Метки ставишь каждый день, а стоило мне только показаться поблизости – прогнал… – Жаль метель помешала… – ответил голос у меня за спиной.       Тут кожа на носу Ненасытного собралась складками, и он взревел: – А ведь это ты ее у меня украл! Тогда, во время первого снегопада. Увидал, небось, как я охочусь – да и украл! Мою добычу! Ну ничего. С тобой закончу – за девку примусь.       И через миг два огромных медведя, бурый и черный, схлестнулись в смертельной схватке.       Размашистыми, страшными ударами лап били они друг друга под ребра, рвали зубами шкуру, перекатываясь, ударяли друг друга о трещавшие стволы вековых елей, обрушивая снег с еловых лап. Я видела, как у черного медведя по шкуре покатились кровавые ручейки. Но все же он теснил Ненасытного, и, наконец, вцепился клыками ему в загривок, подхватил обеими лапами и швырнул в сторону. Тот с размаху шарахнулся головой о дерево. Упал, но тут же поднялся, и, стремительно подлетев к черному, толкнул его всем своим весом. Черный рухнул, подхватился встать, но вместо этого протяжно взвыл. Острый сук прошил ему бок, кровь брызнула тугой струей на снег. Черный медведь застонал, сползая в снег. Подняться он больше не мог.       Он вскинул морду, встретившись со мной взглядом. Глаза были зелеными, человеческими: – Уходи, Тие! Скорее!       Вот когда у меня вмиг высохли слезы и куда-то подевался весь страх. – Вот уж дудки, Ману! – крикнула я, – Дважды за сегодня ты меня не прогонишь!       А Ненасытный тем временем кружил вокруг черного медведя, глумливо скалясь: – Что, Мауно, неужто человечья девка тебя приручила? Позор ты, позор медвежьего рода!       Он встал на дыбы и замахнулся, но удар разбился о лапу противника, точно прибой о скалу. Даже раненный и ослабший, черный медведь представлял грозную силу. Ненасытный коротко взвыл от унижения и, круто развернувшись, бросился на меня...       Те тридцать шагов что разделяли нас, Ненасытный покрыл двумя мощными прыжками, и выбросив вперед лапу, нацелился снести мне голову.       Но не дотянулся. В его крутую грудь заостренным концом вошел мой посох, который я успела упереть в снег. В единственном глазу чудовища мелькнуло удивление. Быстро, очень быстро я прянула вперед, нырнув под его лапы, выхватила из-за пояса отцовский охотничий нож и загнала по самую рукоять в сердце медведя.

***

      Придя в себя, я поняла, что меня оттащили в сторону и заботливо прислонили спиной к валёжине. Я взглянула на свои руки, – они были в крови.       Огляделась, и увидела Мауно.       Босой, в одной черной медвежьей шкуре поверх голого тела, он стоял в распаханном окровавленном снегу над поверженным Ненасытным. – Ману, – вырвалось у меня из груди.       Он обернулся на мой голос, бледный, с каплями стекающего по скулам пота. Из приоткрытого рта шел пар, виднелись красные от крови зубы. Но в глазах больше не было горечи и привычной боли, только пляшущие зеленые искры.       Тяжело ступая, он подошел ко мне. Я с трудом поднялась ему навстречу. Только сейчас я заметила, что одну прядь волос он перехватил моей красной лентой.       Мауно взглянул на меня, потом отвёл глаза и спросил: – Не забоишься, коли назову тебя женой? – Чего мне бояться? Одного медведя я уже добыла…       Впервые с тех пор как мы повстречались, Мауно широко улыбнулся.