No alarms

Что есть судьба? Верим ли мы в предназначение? Или в великое “здесь и теперь” как торжество мимолетности момента и призыва к наслаждению этим самым временным без обиняков и взглядов, устремленных в будущее?        - Я бы назвал это “маленьким предназначением”.        - Что именно?        - То, что мы здесь и сейчас сидим и рассказываем друг другу (и озеру) о терзаниях наших сердец, чтобы избавиться от них навсегда.        - Хочешь сказать, что мне на судьбе было написано напиться и жаловаться рок-звезде с кучей фанаток о нелегкой женской доле и неудачной любви?        - Да какая разница, кто я? Главное, что мы оба находимся в этом моменте. Сейчас. Что мы проживаем его, и он меняет нас. Он смотрел на нее пристально, глаза в глаза. И она решила, отринув сомнения и все прошлые внутренние диалоги, сделать именно то, что велело сделать пресловутое маленькое предназначение, внутренний позыв и беспощадная рука сценариста. Подавшись вперед, она уперлась руками в его плечи, и накрыла его губы решительным поцелуем. Его глаза распахнулись, он машинально ответил на поцелуй, приоткрывая губы, позволяя ей напористо командовать, вести. Целовала она жадно, горячо, упиваясь каждой секундой, каждым микроприкосновением, каждым движением языка и полувздохом. Это было чертовски хорошо. Она уже было начала запускать руки ему под футболку, когда он, поймав ее за запястья, вежливо отстранился.        - Прошу прощения, я наверное, ввел тебя в заблуждение, ты неправильно поняла.        - Черт, что?! Я поняла, что ты меня поцеловал, но я настолько катастрофична, что ты даже не хочешь меня! – она яростно оттолкнула его руки и поднялась, закипая от ярости и бессилия.        - Нет, нет! Ты не катастрофична! Все в порядке! Просто, – он нервно нашарил рукой пачку, достал сигарету и затянулся. – Просто мы неправильно друг друга поняли. У меня не было намерений пользоваться твоим состоянием, тобой. Мне просто, – он кашлянул. – мне стало искренне жаль тебя.        - Тебе меня жаль! Я жалкая. Зачем целовать вообще было, – она рассвирепела. – Хорошенькое ты себе развлечение придумал, мистер рок-звезда, – издеваться над женскими чувствами. Она повернулась, собравшись оставить этого чертового иностранца одного вместе с его чертовой гитарой, чертовым кофром, кофтой и проклятущим прекрасным голосом наедине с этим чертовым озером, на которое она не сможет ходить ближайшее время.        - Погоди, пожалуйста! – он поднялся вслед и поймал ее за рукав. – Правда, прости меня, пожалуйста! Я не хотел тебя обижать. Я всего лишь хотел чуть-чуть развеселить тебя. Чтобы на твоем лице появилась улыбка, понимаешь? Я не желаю тебе зла!        - У тебя очень забавный акцент, когда ты нервничаешь, – уже более благодушно кинула она, нервно захихикав. – Но блин, и ты прости меня. Об этом говорить так сложно, что я просто хочу разрыдаться, я будто огромный шар, который вот-вот лопнет!        - Я понимаю, я очень понимаю, – он кивал, усаживаясь и усаживая ее назад к лавочке.        - Нет никого-о-о! – она начала на повышенных. – Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ТАК ОДИНОКО! (Здесь и далее 31 by Garfunkel) There's nobody left! I'm all alone! What's wrong with me? My ovaries are shrinking I'm disgusting and everyone feels bad for me And I never get invited to dinner parties anymore Она скорее кричала, чем пела, пронзительно, разрывая плотный ночной покров, пела, истерично выдувая, выплевывая, выкрикивая все свое одиночество безмолвной и все принимающей луне, небу и озеру. И Вилле. И он принимал, принимал со всей душой, где-то после второй строчки начав также хаотично, громко и пронзительно лупить по струнам. (Misfits - Die die my darling) - АААААА!!! - АААААА!!! Они в две глотки кричали, кричали под диссонансные рифы, под септаккорды, под общие любимые песни родом из 80-х. *** Через примерно полтора часа таких криков и песен она сдалась и предложила поставить музыку с плеера. Вилле был не против. (Him – Killing loneliness) Они полулежали на лавочке в обнимку, одна пара наушников на двоих. Созерцали, как тьма на небе то густеет, то рассеивается. Как периодически лениво перелетают с ветки на ветку птицы. Как ветер еле слышно треплет заросли камыша. Как устраивают ночные пения озерные лягушки. Наконец, небо стало светло-стального цвета, из-под ветвей деревьев забрезжили первые лучи рассветного солнца. (HIM - When love and death embrace) Один из таких лучей мягко прошелся по лицам задремавшей парочки.        - Черт, уже утро? Сколько сейчас времени? – очнулся Вилле. – Ребята наверное, уже паникуют, думают, что я умер и все такое.        - Ой, да ладно, – она потянулась и обняла его, – как будто ты никогда раньше нигде не загуливал.        - Честно говоря, - слегка засмущался он, – мне давненько не доводилось встречать рассвет вот так. – Он посмотрел вниз, на ее макушку, на голову, мирно покоящуюся на его плече. Он чувствовал ее тепло, ее сонную негу, и от этого было ужасно хорошо. Паника тут же сменилась умилением. Он искренне хотел бы остановить этот момент, растянуть его в ткани времени, чтобы подольше насладиться этим рассветным спокойствием и странным уютом, исходившим от нее, от озера, от светлых ив, от кожи ее рук под его рукавом. “Сколько же в тебе на самом деле нераскрытой любви и тепла, – он погладил ее по плечу. – Как же ты осчастливишь кого-то, кто наконец осмелится разглядеть тебя и полюбить.” Она лежала на нем и думала только о том, как неизбежно им придется встать и шагнуть навстречу рассветному холоду, чтобы расстаться в новом дне и не увидеться вновь. И никогда снова не посидеть вот так. И это будет спустя каких-то несколько минут. Он уже проснулся. А она отчаянно гнала от себя мысль о неотвратимом и прижималась к Вилле еще сильнее. Она почти жалела, что позволила истерике перебить все остальные чувства, что не настояла, что не воспользовалась моментом. Но с другой стороны – она встречала самый красивый рассвет, в своем любимом месте с новым любимым музыкантом, и это сложно было бы сделать как-либо лучше. Он потянулся и осторожно пропустил сквозь пальцы ее волосы, добираясь до затылка. Она почти замурчав от удовольствия, повернулась к нему, подставляясь под нехитрую ласку.        - Скажи, ты есть на MySpace?        - Я? Кажется, да. Давно не обновлялась.        - Добавь меня.        - Серьезно?        - Буду писать тебе сообщения. А ты – мне.        - О том, как я напилась и думаю о тебе?        - Надеюсь, что ты будешь думать не только обо мне, – он усмехнулся. – Я честно думаю, что ты выспишься как следует и думать забудешь об этом всем! И наденешь самое любимое платье, и найдешь человека своей мечты!        - Ты любишь себя, Вилле? – неожиданно спросила она.        - Как сказать, – он отвел взгляд. – Если ты не любишь себя, как можно полюбить кого-то еще? Но не скажу, что это всегда получается, или что это легко дается.        - Во-о-от. А я себя не люблю.        - Очень и очень зря. Ты на самом деле совершенно чудесная, – он ободряюще улыбнулся. – Просто еще не разглядела это в себе.        - Я постараюсь...разглядеть, – она приподнялась и посмотрела ему в глаза. Темные круги под глазами смешались с подводкой, волосы взлохмаченные, но его лицо, улыбка, вздернутый нос, ямочки на щеках – он смотрел на нее, только на нее, прекрасный северный парень. Он улыбался только ей. И здесь и сейчас она почувствовала себя особенной, как никогда нужной, и красивой, как никогда ранее.        - Я хочу тебя обнять последний раз, прежде чем мы уйдем, каждый в свою дверь.        - О, это поэтично, – усмехнулся он. – Конечно! Минимально поменяв положение рук, ног и тел, они сплелись в уютных долгих крепких объятиях. Спустя две минуты она похлопала его по спине: “Кажется, пора”.        - Да, – он грустно вздохнул. – Мой менеджер меня убьет. А еще через пару часов саундчек, и надо попробовать поспать перед этим.        - Ох, желаю удачи! – она, наконец, отстранилась и встала, отряхиваясь и закуривая. Невыносимо хотелось пить, невыносимой была даже мысль о состоянии туши и подводки, но здесь и сейчас ей было так очаровательно все равно, что даже рассветный холод не мог испортить это ощущение. Они прошли по опустевшим улицам той же дорогой и попрощались перед входом в бар. Он поднимался по лестнице и думал, что ее фраза про дверь – очень хороша и нужно будет использовать ее в новом тексте. Разумеется, этот текст он посвятит ей, своей ночной музе, сотканной из печали, ив и памяти озера. Она поднималась на лифте и думала, что нужно купить гитару и пару растений. И пару гирлянд, чтобы хоть немного рассеять полутьму комнат. И пару новых дисков в коллекцию. Которые она будет слушать в самом радостном из своих одиночеств. Not loneliness, but solitude. Ей было хорошо, спокойно и чертовски сонно. Закрыв за собой дверь, она разделась, медленно и тщательно смыла косметику, и (впервые за долгое время) улыбнувшись своему отражению в зеркале, залезла под одеяло. Сегодня будет хороший день, потому что она выспится. И хороший вечер, потому что она пойдет на концерт. Обязательно пойдет. Главное – не проспать!