Махидевран 2.0

      То, как себя вела Мария, мне нравилось: фаворитка была полна достоинства, но не зазнавалась, всячески избегала общения с Хюррем, но не была против провести время в моей компании. Частенько мы с Гюльнихаль беседовали обо всем на свете, избегая только темы религии.       Я поняла, что этот вопрос слишком болезненнен для Марии. Желая стать если не госпожой, то хотя бы фавориткой, девушка сменила веру и постоянно сомневалась в этом шаге.       — А вы, госпожа, смелая, — сказала однажды Мария. — Крестик сняли, но не молитесь со всеми.       Пока я думала, что можно ответить на такую откровенную, но, в то же время, провокационную реплику, новоявленная фаворитка спешно начала извиняться.       — Простите меня, госпожа, не уследила за языком, нельзя о таком говорить, — в испуге сказала Мария.       Я не придумала ничего лучше, кроме как промолчать. Разговор, спешно переведенный мною на тему вышивки, был с удвоенной силой поддержан Марией.       Что мне нравилось в Марии, так это был кроткий характер девушки. Гюльнихаль не обижалась, если я ее по старой памяти случайно называла Марией и не гордилась своим резким взлетом. И я, и Мария мечтали о том, что небеса нам пошлют еще хотя бы одного ребенка и эти мечты вскоре сбылись.       Хюррем родила свою дочь Михримах в марте 1522 года, мы с Марией познали радость материнства в июле, с разницей в две недели. Сперва у меня родилась дочь Сарыгюль, чуть позже у Марии появилась чудесная девочка Джайлан. Конечно, мне безумно хотелось, чтобы все это произошло в то время, когда Сулейман будет во дворце, но наш повелитель до сих пор был в походе.       Возвращения султана Сулеймана в Стамбул ждали, наверное, все. Но больше всего этому были рады мы с Марией. Конечно, подарить султану наследника было гораздо более почетным делом, но рождение сразу трех девочек, наверное, обрадовало бы любого. Поэтому мы с нетерпением ждали повелителя.       Но, к сожалению, из похода наш повелитель привез с собой не только победу, но еще и какую-то заразу. Об этом никто не решался говорить вслух, но буквально через неделю после триумфального возвращения султана по Топкапы прокатилась эпидемия то ли кори, то ли еще чего-то: даже я со своими знаниями из XXI века не смогла определить, что это за болезнь.       Первыми болезнь подхватили дети, потом слегли и некоторые наложницы. Я усиленно старалась держаться из последних сил и как можно меньше ходила по дворцу, чтобы не собирать заразу. Своим волевым решением я заперла Мустафу в его покоях и не позволяла выходить никуда, чтобы он не заразился от сестер или других детей. Лекарша честно приходила ко мне и детям по несколько раз на дню и, однажды, шепотом сказала:       — Гюльнихаль-хатун совсем слаба. Госпожа, хоть вы поберегитесь, не подвергайте себя опасности.       Я не надеялась на то, что чем-то буду отличаться от других обитателей Топкапы только потому, что попаданка. Да, в XXI веке я была привита от всех необходимых болезней согласно календарю прививок, но иллюзий о том, что этот иммунитет передался Махидевран, я не питала. В конце концов, если от Махидевран мне передалось умение читать на арабском языке, которого я сроду не знала, то почему я должна была сохранить все свои особенности из XXI века?       Но, по-видимому, я чем-то отличалась от многих других фавориток и наложниц, потому что не заболела, постоянно находясь с больными детьми. Но болезнь не щадила никого: первой умерла Мария-Гюльнихаль, чуть дольше продержалась Джайлан, а практически на следующий день преставилась и Сарыгюль. Фариде, годовалая малютка, держалась дольше всех. Я плакала, вспоминала все свои скромные знания инфекционных болезней и почему-то вспомнила, что даже наличие антибиотиков вряд ли бы помогло моим крошкам: та же корь, говорят, никак не лечится, организм должен побороть ее сам.       Фариде умерла через неделю после начала болезни, по-видимому, от осложнения в виде пневмонии. Я никак не могла себе простить гибель двух невинных душ, которые так и умерли некрещеными, поэтому поняла, что должна хоть как-то искупить те грехи, которые уже успела насовершать.       «Что будет на небе с некрещеными младенцами — исключительно воля Божья, а вот мне, их матери, эти ошибки на Страшном суде могут и не простить», — подумала я.       Я долго колебалась, пытаясь принять окончательно верное решение, а потом твердой рукой взяла ножницы и разрезала тот самый мешочек, в котором был зашит крестик.       Зажав крестик в руке, я подошла к стеллажу, достала из шкатулки цепочку и надела крестик на шею.       «Дети пострадали за беззаконие матери, — подумала я. — Я во всем виновата, мне теперь и отвечать».       Несмотря на предчувствия, я была тверда, как никогда. Я надела самое красивое платье, то самое, голубое, которое было на мне в первую ночь, которую я провела с султаном, подобрала шикарную диадему, надела на палец кольцо, которое всегда считала символом любви Сулеймана ко мне и сложила все драгоценности, кроме двух колье, в шкатулку.       — Гюльшах! — позвала я.       — Да, госпожа, — сразу же отозвалась служанка.       — Гюльшах, это благодарность тебе за хорошую службу, — сказала я. — Ты действительно была верной рабыней, поэтому, думаю, этот подарок тебе будет не лишним. Держи, пригодится как-нибудь.       Женщина осторожно взяла в руки шкатулку, заглянула в нее и произнесла:       — Я не могу принять этот подарок.       — Бери, пока дают, — улыбнулась я. — Мало ли, как жизнь сложится?       Пока Гюльшах кланялась, целовала мне руку и благодарила меня, я уже мысленно представляла все то, что будет дальше.       Надя и Лена были не меньше изумлены, увидев, какие именно колье им подарила госпожа. Девушки так же целовали мне руку и желали всяческих благ, не понимая, к чему им привалило такое счастье. Тем временем, я пошла в покои повелителя.       После похода, как мне казалось, повелитель ожесточился. Вокруг было слишком много неверных, которые нанесли ущерб его армии, поэтому он уже не был таким терпимым, как раньше.       — Султан Сулейман хан хазретлери, — сказала я, поклонившись.       — Подходи, — чуть нервно сказал султан, снова увидев крестик на моей шее.       — Повелитель, свет очей моих, моя услада! — произнесла я. — Выслушайте свою рабыню.       — Говори, — чуть мягче сказал султан.       — Повелитель, — начала я. — Во время эпидемии погибло много невинных душ, преставились Фариде, Сарыгюль, Джайлан, Мария-Гюльнихаль… Повелитель, на мне до конца моих дней будет лежать грех в том, что я не смогла воспитать в православной вере моих крошек, впрочем, может быть, именно поэтому Бог и призвал их к себе так рано. Повелитель, прошу вас, позвольте мне крестить хотя бы Мустафу, ведь тех малюток уже не вернуть. Ведь идолопоклонники царства Божьего не наследуют.       — Махидевран! — резко сказал Сулейман. — Не гневи Аллаха, сними прямо сейчас свою подвеску, отдай цепочку и больше никогда не затрагивай эту тему.       — Нет, мой повелитель, вы требуете невозможного, — ответила я. — Свой грех я должна искупить.       — Искупить? Да без проблем, — сказал Сулейман. Султан подошел к своему столику, достал оттуда бутылек с какой-то прозрачной жидкостью и протянул его мне. — Пей, моя весенняя роза, моя прежняя любовь.       Я вспомнила все закидоны сериального Сулеймана, подумала о том, что там вполне может быть снотворное, но рисковать я не могла.       — Нет греха тяжелее нераскаянного, а самоубийство — это тягчайший грех, в нем раскаяться нельзя! — резко сказала я, выхватила пузырек из руки султана и бросила его о пол.       Бутылка разбилась на тысячи кусочков и жидкость разлилась по полу покоев султана.       — Покинь это помещение, Махидевран, покинь навсегда, — приказал Сулейман. — Отныне дорога сюда для тебя закрыта навсегда.       Я резко развернулась и буквально вылетела из покоев султана.       Все прошло примерно так, как я планировала: Сулейман разозлился и не отпустил со мной Мустафу. Решив выполнить свой план до конца, я пошла в комнату к сыну и с порога сказала:       — Мустафа, собирайся, нам пора идти.       Я планировала пойти с ребенком в храм, чтобы покрестить сына, но Мустафы в комнате не было. Вместо него возле окна стоял Ибрагим.       Это неожиданное появление настолько изумило меня, что я не могла вымолвить ни слова.       — Султан Сулейман велел мне, если ты войдешь сюда молча, отвезти тебя в Эдирне, а если скажешь то, что сказала, помочь тебе расстаться с жизнью.       «Нож в печень — никто не вечен», — почему-то подумала я и сказала Ибрагиму. — И не страшно ли тебе, простому хранителю покоев, замарать свои руки в крови члена династии?       — Приказы султана Сулеймана не обсуждаются, а исполняются немедленно, — ответил Ибрагим.       Мне ничего не хотелось отвечать: в конце концов, время диктует свои правила. В момент ока я оказалась прижата к стене, а клинок прошелся по моему горлу.       «У меня не было выбора, — были мои последние мысли. — Это был единственный выход».       Кровь хлынула по моей шее и я поняла, что пришел мой последний час.

***

      Свет фонарика бил в мои глаза.       — Зрачки на свет реагируют, наверное, нам стоит еще немного подождать, — раздался голос.       Я попыталась сфокусировать взгляд и увидела, что рядом стоит женщина в серо-голубой куртке.       — Очнулась, сейчас поедем в травму, делать рентген, — сказала женщина.       Я ничего не сказала.       — Говорить-то можешь? — спросила фельдшер скорой помощи.       — Могу, — прошептала я.       — Вот и замечательно, — ответила она. — Какое сейчас число?       Понимая, что я хочу если куда-то ехать, так в травматологическое отделение больницы, а ни в коем случае не психиатрию, я назвала день своего падения на льду.       — Во времени и пространстве ориентируется, — сказала фельдшер. — А теперь пора в больницу, надо черепно-мозговую травму исключить…       «Надо», — подумала я и тяжело вздохнула: ну не могла мне привидеться «Народная воля»? Диссертацию бы быстрее окончила...       «А, может быть, за мою верность Христу меня и вернули в XXI век?» — подумала я и улыбнулась: этот вариант был далеко не самым плохим. Своему времени свои люди.