Кот - Баюн

      Привычно крадусь вдоль стены и осторожно выглядываю из подвального окошка. Уже почти рассвело. А холодно-то как! В подвале на трубах хоть немного теплее. Но уходить нельзя, а то можно пропустить приход Марии Ильиничны. А вот и она.       Бегу со всех ног, мурлычу, трусь носом о длинное пальто, уважение своё, значит, показываю. А как же иначе? Мария Ильинична тут, в госпитале, самая главная. Так, конечно, считают не все, но они просто ничего не понимают. Но я-то точно знаю — она главная, потому что заведует самым важным — вкусной едой.       Пожилая повариха улыбнулась и потрепала меня за ухом.       — Встречаешь?.. Ваасенька… Ишь, какой ты стал! Лохматый, толстый! А каким был заморышем? Ну пойдём, Васька, пойдём, накормлю тебя завтраком.       Ах да, забыл представиться — Василий, кот. Ну да, просто рыжий кот, правда, не совсем обычный, ну да об этом потом.       — Давай-давай, Васенька, лопай, — приговаривала Мария, — пока Элька не явилась. Ты хоть уж постарайся ей на глаза не попадаться, а то она со вчерашнего дня ещё злющая, небось, как оса. Ну чего глядишь? Как будто что-то понимаешь… Ешь давай.       «А вот зря люди думают, что мы ничего не понимаем, — думал я, жуя вчерашнюю котлету. — Ещё как понимаем…»       Но люди — глупые, они вечно переживают о каких-то несущественных вещах. Вот, скажем, Элька. Чего из-за неё переживать? Тем более Марии Ильиничне? Элька ж меня с кухни прогоняет, а не её.       Эльвира Вениаминовна в нашем госпитале медсестрой служит, только ведёт себя так, словно она самый главный директор всего сущего. Придёт на кухню, усядется на подоконник и курит… Фу! Как будто от неё недостаточно мерзко воняет духами, она ещё и дымом вони добавляет. И как только Николай Викторович с ней целуется?       Вот от Марии никогда так не воняет, от неё всегда просто замурррчательно пахнет вкусной едой. Лучше б Николай за ней ухаживал. Но… говорю же — люди глупые.       Красавец-брюнет Николай Викторович Соболев, по званию — капитан, отдыхает у нас уже целый месяц. Его рота на каких-то учениях пострадала. Вот теперь тут лежат. Девять человек с ранениями разной тяжести. Но больше всех командиру досталось, Николаю Викторовичу, он теперь на костылях ходит и грустно говорит, что его, скорее всего, комиссуют. Я не знаю, что означает это слово, но, наверное, что-то очень нехорошее, иначе он бы не вздыхал так горестно.       Странный он вообще-то, Соболев этот. Ну вот сами судите: Элька — вроде как его невеста. Правда, какой придурок женится на такой, как она, да ещё и всего лишь после месяца знакомства, лично мне непонятно. Но… Он с ней вечно в процедурке запирается и всё такое. Но в этом как раз ничего странного нет, странности потом начинаются, когда Николай у себя в палате один остаётся. Не знаю, за какие уж заслуги ему полагается отдельная палата, но… И вот сидит он в этой палате часами, в одну точку смотрит и вздыхает, тяжело так.       Я-то почему знаю — я к нему по вечерам прихожу на форточке посидеть, погреться. Соболев — мужик добрый, всегда погладит, колбаской угостит.       Я здесь таким макаром, через окна, всё про всех знаю. Народ в госпитале, в основном, положительно к животным относится. Я у них тут вообще вроде психотерапевта — многие жалуются мне на жизнь, знают, что никому не расскажу. Не, попадаются, конечно, всякие. Как Элька, например. Но эт редко.       А вот Николай Викторович, хоть и печальный всегда, никогда не жалуется, грустит только, иногда даже слёзы тайком утирает, будто даже меня, кота, стесняется. А вот зря. Я ежели чего — и помочь могу. Я ж говорил уже, я не обычный кот, я, можно сказать, волшебный.       Правда, моё волшебство ограниченного действия, ориентировано исключительно на любовь. А ещё действует оно забавным способом…       Я ещё совсем котёнком был, когда понял, что люди — невероятно глупые. К тому же у них нет никакого чутья, совершенно не чувствуют, когда другому человеку страшно, или больно, или ещё чего. И мне так захотелось показать хоть кому-нибудь из них, как нужно поступать правильно, чтобы всем хорошо было, что…       В первый раз это произошло со мной далёких семь лет назад, я тогда чуть с ума не сошёл. Меня в то время приютила одна юная девица, страдающая от безответной, как ей казалось, любви. Была эта барышня не просто глупенькой, а вот буквально — деревянной, да вдобавок невероятной трусихой. Она так боялась своего любимого… едва ли не больше, чем любила, что, конечно же, никогда бы ничего не добилась.       Но она была невероятно добра и ласкова со мной, вкусно кормила, разрешила спать на своей постели, правда, перед этим пришлось вытерпеть водные процедуры с какой-то вонючей гадостью, но это мелочи жизни.       Поэтому, когда она горько рыдала в подушку, прижав меня к груди, мне вдруг так сильно захотелось помочь ей, что…       Что наутро я проснулся в её теле, а она — в моём. Тогда понадобилось целых три месяца, чтобы разобраться, что к чему. Помню, первую неделю она всё бегала и кусала меня за ноги, видимо, хотела, чтобы я вернул всё обратно. А я бы и рад, только — как? Но оказалось — всё просто: нужно только разобраться в проблемах человека, в которого превратился, и всё вернётся на место. Хотя как сказать — просто… Иногда бывает очень даже сложно. Напомню, что разбираться-то приходится в любовных проблемах. Это, я так думаю, эдакая кара небесная, типа — раз понимаешь, что люди не правы, покажи, как надо!       Но в первый раз я и уметь-то ничего не умел, словарный запас — кошачий, даже читать ещё не научился. Это теперь я такой умный, что мне следует спать в сейфе. Думаю, может, я в прошлой жизни был каким-нибудь учёным, который исследовал кошек?.. Ещё и неудачливым в любви, ага.       Впрочем, со временем всё вошло в колею, я перестал жить по квартирам, хотя приютить меня хотели несколько раз. Но я увидел свою цель в помощи многим, а не кому-то одному. Во второй раз мне понадобилась неделя, а теперь и вовсе чаще всего обхожусь одним разговором. Приноровился, как говорится. Правда, эта моя фигня действует, только если любовь настоящая. Уж не знаю, кто определяет эту самую «настоящесть», но был у меня интересный случай.       Я пытался помочь одному парню завоевать сердце прелестной девушки, но ничего не выходило. Я долго не мог понять, почему упорно не могу поменяться с ним тушками, но, как оказалось, всё банально — больше, чем сердце красотки, юношу интересовал размер кошелька её папы. Я тогда так разозлился, вот же подлец! Как притворялся!.. Даже меня обмануть смог.       Зато теперь я точно знаю — если превращение удалось, значит, любовь настоящая, и за неё стоит побороться.       Ну да ладно, это всё — лирика. Пора подумать о важном, например, об обеде, а именно — как проскользнуть на кухню, напомнить о себе и не попасться на глаза Эльке или кому из врачей.       Справившись с трудной задачей и пообедав жареной рыбкой, я отправился исследовать свои владения. Это ведь наивные люди думают, будто бы они тут всем владеют, на самом же деле это я за ними всеми присматриваю.       На лавке у дверей приёмного покоя курил, как всегда, печальный Соболев. Я огляделся вокруг — не выскочит ли откуда бешеная Элька, но, видимо, Эльвира Вениаминовна была в кои-то веки занята работой, а не охотой на мужчин. Поэтому я неслышно подошёл и аккуратно скользнул на лавку. Рука Николая автоматически опустилась на мой загривок, рассеянно поглаживая. Я осторожно ступил лапой на его ногу, но он не обратил внимания, задумчиво глядя вдаль, и я перебрался с холодной лавки к нему на колени.       Мимо проскакал какой-то тощий очкарик, студент, похоже, насмотрелся я тут на них, с универа небось турнули, а в армию неохота, вот и отираются здесь, справки всякие выпрашивают. Потом подъехала какая-то машина, мне лень было поднимать голову, чтобы посмотреть. Наверняка новую порцию пострадавших привезли, ну или на обследование…       Но рука Николая вдруг замерла на моей шкурке, и я почувствовал, как она мелко задрожала, а ещё ощутил смешанную гамму чувств: радость, испуг, отчаяние. Именно в такой последовательности.       Я поднял голову, но вновь прибывшие уже вошли в здание, так что ничего интересного не увидел. Я перевёл взгляд на Николая. Он во все глаза смотрел на вход, но не в приёмник, а в реанимацию. Так-так-так… Кажется, намечается что-то интересное. Может, теперь я наконец узнаю, что же его так мучает.

***

      После этого случая всё изменилось. Николай теперь проводил всё время у окон реанимации. Что он там хотел высмотреть, непонятно, у них всегда жалюзи плотно задёрнуты и форточки они почти не открывают. Я пытался заглянуть в двери, у них ведь отдельный вход, но меня погнали оттуда похлеще Эльки.       Что уж они там такого секретного делают, я не знаю. Но бывает, что оттуда выносят мёртвых людей и увозят куда-то в специальном фургоне, уж я-то такие вещи по запаху хорошо определяю, сколько от меня чего ни прячь. И вообще, из этой реанимации вечно так воняет, что и дураку понятно — там явно не происходит ничего хорошего. Словом, страшное это место. А Николай почему-то вдруг им очень заинтересовался…       Хотя догадаться не сложно. Там, в этой реанимации, с некоторыми людьми случаются плохие вещи, Николай, наверное, знает — какие. И сейчас там, видимо, находится кто-то, кто ему небезразличен. И он боится, что этого кого-то тоже могут увезти в страшном фургоне.       Я тоже приходил, ну вроде как поддержать, сидел на подоконнике. Мне очень хотелось помочь Николаю, но в этой ситуации я был бессилен.       Так прошло четыре дня, а на пятый Соболев совсем пропал. Ни в палате его не было, ни в процедурке, даже покурить не выходил ни разу. Полазив по карнизам и позаглядывав в окна, я наконец его нашёл. На втором этаже. Он сидел на стуле возле одной из коек. Палата была рассчитана на четверых, но занята была лишь одна. Щуплый юноша с рыжеватой щетиной на щеках и голове спал, а Николай тихо сидел рядом, изредка поглаживая его руку чуть ниже катетера с капельницей.       Я долго наблюдал за этим через стекло, и вот же странное дело: сейчас Соболев выглядел гораздо счастливее, чем всегда. Ну не то что прям счастливее, но я ни разу не видел такого ласкового выражения на его лице, ни когда он смотрел на Эльку, ни даже на меня.       Но потом произошло кое-что странное. Неизвестный парень зашевелился, казалось бы, нужно радоваться, но Николай вскочил и заметался по маленькому помещению, потом ещё раз взглянул на юношу, убедился, что тот просыпается, и рванул прочь из палаты.       А я, сидя на подоконнике, глупо пялился в окно. Таких круглых глаз у меня не было с тех пор, как под Новый год Мария Ильинична угостила меня огромной отбивной. Тут явно происходит что-то странное. Ну и интересное. Для меня, во всяком случае. Что ж, надо теперь не упускать Соболева из вида. Что-то мне подсказывает, что скоро может понадобиться моя помощь.       Развития событий, правда, пришлось ждать ещё несколько дней. Я чутко следил за двумя окнами, настолько чутко, что (шутка ли сказать?) Марии самолично пришлось один раз звать меня на ужин! Вот как меня заинтересовала эта история.       Как-то вечером мы с Николаем сидели у него в палате. Соболев — на кровати, я — на форточке. Я только что закусил кусочком копчёной грудинки, которым он любезно со мной поделился, и собрался было задремать, когда в дверь постучали.       Я сразу вскинулся, потому что ну кто, кроме Эльки, в такое время приходит? Впрочем, тут же успокоился, она никогда не стучится, так что можно расслабиться. Но не тут-то было.       — Войдите! — крикнул Соболев, думая, что это, очевидно, кто-то из медперсонала.       Но в палату, прихрамывая, вошёл тот самый рыжий парень со второго этажа. Вошёл и остановился, тихо прикрыв за собой дверь.       Николай обернулся и резко встал с кровати, потом испуганно выдохнул:       — Костя… Лужов… Что… Что ты здесь…       — Здравия желаю, товарищ капитан, — печально улыбнулся тот.       Я чувствовал, как Соболев весь напрягся, словно боялся, но в то же время очень обрадовался. Вот хрен разберёт этих людей! Любят они всё усложнять… Ведь на самом деле всё просто: боишься — убегай, не боишься — оставайся, если тебе хорошо и радостно с кем-то, так и будь с ним!       Но нет! Людям так, видимо, не интересно. Одни их фразочки чего стоят: «Люблю, но боюсь», или вот ещё: «Хочу, но не могу, то есть могу, но… Это так сложно…» Как вообще можно что-нибудь из этого понять? Ладно, посмотрим, что же дальше.       А дальше…       Минут пять парни стояли, просто глядя друг на друга. Я так запутался в их чувствах, их было так много, что у меня самого закружилась голова и начало тошнить. Всё-таки не завидую я людям…       Потом рыжий Лужов сделал шаг вперёд и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Николай перебил его.       — Рад, что ты поправляешься, — произнёс он каким-то неестественным голосом. — Что с тобой случилось?       — Да так… пытался обезвредить… Да какая разница?.. — внезапно взорвался тот. — Мы не виделись полгода! И теперь… вот это вот — всё, что ты мне можешь сказать?!       — Костя… Я… — Соболев вновь задёргался, внутренне заметался. — Я просто не знаю, что сказать. Я, если честно, не думал, что мы ещё когда-нибудь встретимся.       — Как это — не думал? — растерянно проговорил Лужов. — А как же… всё, что мы обещали друг другу? Как же наши планы?       — Кость, послушай… — тяжело вздохнул Николай, — я… ты… ты молод, у тебя ещё вся жизнь впереди… Я не должен был… Я ошибся. Но я хочу всё исправить. Ты начнёшь нормальную жизнь, свою жизнь. Скоро дембель, — Соболев нервно улыбнулся, улыбка вышла кривая и страшная, — вернёшься домой. Или по контракту… Ты же хотел по контракту?.. Но я… Меня не должно быть в твоей жизни. Это неправильно.       — Да что ты несёшь? — потрясённо пробормотал Костя. — Ты тут совсем кукушкой тронулся? Мы же всё решили. Ещё в части, перед моим отбытием. Я… Я так обрадовался, когда узнал, что ты здесь… Я к тебе, как на крыльях…       — Прости. — холодно ответил Николай. — Но так будет лучше. Ты сам поймёшь это потом, ещё спасибо мне скажешь. В любом случае, я всё решил. Нам не нужно больше встречаться. И ещё… Я женюсь. Моя невеста работает здесь. Поэтому не обессудь, если я при встрече сделаю вид, что не знаком с тобой.       — Да… Да ты рехнулся! — срываясь на всхлипы, отчаянно прошептал Лужов. — Ты же любишь меня! Я знаю! А я люблю тебя… Мы должны быть вместе, иначе… Иначе всё не имеет значения! Я тебе не верю… Ты не мог забыть… А хочешь, — внезапно он сделал несколько шагов и, оказавшись рядом с Николаем, нежно обхватил его лицо руками, — хочешь, я напомню?       На несколько секунд Соболев оцепенел, но быстро пришёл в себя и убрал руки парня.       — Уходи, — тихо сказал он.       И вот тут я в очередной раз убедился, что люди никогда не смогут понять друг друга. Потому что Костя, постояв в немом изумлении пару мгновений, бросился прочь.       Эх, Костик, Костик… Ну что же ты?.. Ты ж его почти дожал, ещё пару слов и… Но, к сожалению, люди не могут чувствовать, как кошки. А теперь Соболев оденет свои чувства в броню, и до него вообще не достучишься. Ох… Ну что, кажется, пора действовать.