Переплетено

Даяна смотрит на сына. Пятилетний малыш спит крепко и безмятежно, и у нее душа болит от мысли, через что этому ангелу придется пройти. Не так она представляла жизнь в Берне. Выходила замуж за швейцарца юной украинской девушкой, с гордо поднятой головой и уверенностью, что вдали от родной Знаменки все наконец-то наладится. Но, как выяснилось, не важно, украинка ты или коренная швейцарка, красавица или дурнушка, умнейшая из умнейших или тупа, как пробка — никто не застрахован от разбитых надежд. Она слишком многое ждала от своего мужа, но он оказался ничем не лучше знаменских мужиков. Как и швейцарских, немецких, итальянских и прочих — мужики везде одинаковые, теперь-то она это понимает. Даяна смотрит на сына и клянется самой себе, что сделает все, чтобы он вырос достойным человеком. Не изменщиком и пофигистом, как его папаша, а порядочным, серьезным, слов на ветер не бросающим. Даяне скоро тридцать, но на личной жизни она ставит крест, желая целиком и полностью посвятить себя ребенку.

***

Первый их сеанс был, мягко говоря, не очень, и второй оказывается немногим лучше. На простые вопросы Андрей находит сложные ответы, зато тогда, когда нужно о чем-то узнать поподробней, уклоняется от них. — В прошлом году я поменял фамилию. — Вам не нравилась старая? — Ну, как сказать не нравилась… Нормальная фамилия, как у многих. — Как у многих, говорите? Значит ли это, что, меняя ее, вы хотели доказать другим или самому себе, что чем-то от них отличаетесь? С минуту Андрей разглядывает Дункана молча, а затем со смехом откидывается на спинку стула.  — Какие же вы, психолухи, дотошные ребята — везде и всюду ищете подвох. — В этом и заключается моя работа — выявлять проблему и находить способы ее решения, — чеканит Дункан с непроницаемым лицом. — Если что-то имеете против, зачем во второй раз приходите на сеанс к, как вы выразились, психолуху? Он не понимает этого парня. У него в голове сто миллионов тараканов, во взгляде — печаль и обреченность, в анамнезе — одиночество и непонимание, что делать с самим собой. Де Мур готов ему помочь, но как это сделать, если человек не дает понять, что с ним? Дункан к нему и так, и эдак, а он ему в ответ — психолух… — Я не хотел вас обидеть, — Андрею становится стыдно за свои слова. Он ведь ничего плохого не имел в виду, но его не так поняли. Снова. — Вы, на самом деле, хороший специалист. Просто до вас в моей жизни было столько именно психолухов, что это слово само с языка срывается. — Иногда стоит задумываться над тем, что говоришь, чтобы ненароком не сделать больно. Андрей неопределенно пожимает плечами, мысленно дав себе подзатыльник. Ему недавно исполнилось двадцать три — не ребенок уже и даже не подросток, пора бы научиться держать язык за зубами. Получается не очень, да и, глядя на тех, кто его окружает, Андрей видит в этом все меньше смысла. Зачем беречь чью-то нежную психику, если его собственную никто никогда не берег? — В детстве меня ругали за то, что я слишком тихо говорю, — рассказывает Хайат. — Сейчас я говорю громче, но все все равно недовольны. Помню, когда устроился на работу, коллега под конец первой рабочей недели заявила, что не нужно с ней так разговаривать. А я таращился и не вдуплял, что случилось. Слова грубого ей не сказал, ничего плохого в виду не имел, но тон показался ей раздраженным. И ведь пока носом меня не ткнешь, я не пойму, что что-то не так… Дункан вспоминает Луку. Хэнни грубиян еще тот: в молодости был более менее терпимым, но с годами становится все хуже и хуже. Всем стремится доказать, что он — лучший, он — лидер, и нет в этом мире человека достойнее. Когда-то Дункан искал ему оправдания, а сейчас понимает — он просто говнюк. Луку Дункану не жаль. А вот Андрея — да. Наверное, это неправильно — жалеть своих пациентов. Дункан никогда не жалел, рассматривая их как живой банкомат. Кто бы что ни говорил, тот, у кого есть деньги, гораздо счастливее тех, кто вынужден добывать их всеми правдами и неправдами. Еда, одежда, развлечения, лекарства, тот же де Мур с его высокими ценами — счастье на деньги не купишь, но поспособствуешь его получению. У Хайата нет ни денег, ни поддержки, ни здоровой психики; если бы не Лука с его интригами, он никогда бы сюда не попал, и в Дункане просыпается… гуманизм? Давно похеренная клятва Гиппократа? Или память о тех временах, когда он сам был в похожей ситуации? — Время вышло, — говорит Дункан, глядя на часы. — Завтра продолжим. — Хорошо, — кивает Андрей. Рабочий день подошел к концу, поэтому собираются они вместе. Хайат топчется на пороге, делая вид, что что-то ищет в рюкзаке, а на самом деле — ждет. Ждет, пока Дункан выключит компьютер, разложит по полкам свои бумаги, достанет пальто… — Девичья фамилия вашей матери — Лоуренс, — выпаливает он как на духу. Дункан замирает, стоя спиной к Андрею и сжимая в руке пальто. К чему это было сказано? Кроме того, девичью фамилию его матери знает только Лука, и… — Вы когда-то любили петь, — продолжает Хайат, — и считали, что вашим главным хитом станет «Аркада». А вот это, нахрен, не знал никто. По коже Дункана проходит холодок, а в животе узлом скручивается беспокойство. Он медленно поворачивается, шокированно глядя на Андрея, и спрашивает: — Как ты узнал? Лука Хэнни… — Лука Хэнни здесь ни при чем, — перебивает Хайат. — Он ничего не знает. А я — знаю. — Откуда?! — едва ли не рычит Дункан и в два шага преодолевает разделявшее их расстояние. — Я никому и никогда не рассказывал об «Аркаде». Черт побери, да большинство моих знакомых уверены, что я выучился на психотерапевта, потому что хотел помогать людям, а не потому, что вовремя снял розовые очки, отказался от глупой мечты и выбрал первое попавшееся направление — хвала богам, удачно! Хорошие психотерапевты так перед пациентами не срываются, но Дункану сейчас откровенно похуй. «Аркада» родилась в его голове и там же благополучно сдохла, и когда спустя двенадцать лет какой-то левый человек достает ее труп из могилы, он не может сдержаться. — Если отвечу честно, вы сочтете меня сумасшедшим, — то ли Хайат камикадзе, каких поискать, то ли ему просто терять нечего, но де Мура он не боится. Хотя в гневе он настолько страшен, что даже у Луки локаторы поджимаются. — А если не ответишь, сумасшедшим я сочту самого себя, — цедит Дункан. — Рассказывай давай.