Загадывай любовь

Этим вечером Московские улицы наполнились музыкой первой весенней грозы. Такая свежая и такая самовлюбленная, она являлась в свете ослепительных вспышек молнии и начинала своё выступление под аккомпанемент металлического журчания в водосточных трубах. Она превращала огромный город в свои декорации и отправляла бесчисленные дождевые капли тарабанить по крышам. И от мелодии её было никак не скрыться. Музыка лилась повсеместно, даже в крошечное окно маленькой гримерки, почти наполовину погружённой под землю — на цокольный этаж, и отзывалась в помещении беспокойной колыбельной. От сквозного ветра шорохом волновались старые афиши на грязно выкрашенных стенах, витиевато раскачивалась из стороны в сторону безвкусная штора, то и дело вешаясь на старенький кожаный диванчик в углу от непривычной усталости. И, казалось, это раскаты грома, а не близлежащие трамвайные линии, бросали в дрожь потрепанное массивное зеркало с помпезной подсветкой. Впрочем, в дрожь бросало не только это несчастное зеркало. Хрупкая женская фигурка в его отражении тоже содрогалась. То ли от холода, то ли от внезапной грозы, девушка сильнее вжималась в кресло и куталась в нелепый зелёный плед по детской привычке, когда от любого зла и ненастья можно была укрыться «в домике». Она внимательно вглядывалась в красивое лицо, которое видела пред собой, и пушистой кистью водила по щекам и вздернутому носику. Отвыкшей носить сценический макияж, отражение сейчас казалось ей совсем чужим, и распахнутые медовые глаза, обрамляемые густыми ресницами и свеженарисованными острыми стрелками, чаще цеплялись за настенные часы и мобильник, чем за незнакомку напротив. Задумчивая и погружённая в ненастную музыку с головой, она слышала, как сердце вторило беспокойному ритму грозы. Очередной раскат грома заглушил уверенные шаги и плавные повороты ручки, поэтому из омута мыслей девушку вытащил уже настойчивый стук в дверь, слишком резкий, но такой долгожданный. Она торопливо сбросила плед с плеч, оставаясь в массивном комбинезоне из денима, подбежала к замку и дёрнула задвижку. У порога стоял образ, приторно родной и желанный, но промокший до нитки, чьи прозрачные глаза сияли какой-то светлой грустью и явно вопрошали войти. Будто разрешение ему было действительно нужно. — Боже мой! — карие округлились, и женская рука уверенно потянула мужчину в помещение, обводя весь его вид таким взглядом, где забота мешается с укором. Вид парня и правда оставлял желать лучшего. Влажные ржавые волосы беспорядочно прилипали к щетинистому лицу и казались намного темнее, по лбу скатывались дождевые капли, которые при попытке привести себя в божеский вид по-быстрому за дверью не были пойманы носовым платком, а кроссовки звучно хлюпали, буквально впечатываясь резиновой подошвой в линолеум. — Ну откуда ты такой? — почти прохныкала девушка и живо подхватила с дивана светлое полотенце, пока блондин отчаянно пытался стянуть промокшую обувь, оставляя на полу водяные следы. — Ты же сейчас здесь все затопишь, Максим… Он расправился с кроссовками и неуклюже поднялся с корточек, стараясь шагать утрированно широко, чтобы минимизировать дождевой ущерб. Длинные ноги заплетались, и, теряя равновесие, парень вовремя успел ухватиться за девичье плечо. — Ну как откуда. Там же до-о-ождь! — он протянул это слово сладко и мечтательно и заулыбался. Искренне и просто, заставляя на миг морщинки под глазами показаться, а сердце девушки замедлить своё беспокойное движение. Улыбка и его детская непосредственность работали на ней самым сильным оружием. Даже не так. Это было оружие массового поражения. Только вот в ход он его пускал крайне редко. И если девочка взялась бы сейчас за тираду о том, как важно ему сохранить здоровье перед чредой концертов, он бы наверняка согласился и послушался. Пить же он бросил. Но все поучительные слова вдруг растворились и единственное, что она смогла — аккуратно промахнуть ускользающие капли с его лба и проронить растерянно: — А как же зонтик? Я ведь дарила тебе… — на что он только улыбнулся криво и аккуратно прижался своим, еще влажным, лбом к её. — Ну, Крис… Я так люблю дождь, сама знаешь. И она знала. Знала, потому что именно ей приходилось бегать в аптеку за терафлюшками каждый раз, когда его от этой любви бросало в жар, когда он больше походил на капризного беспомощного котёнка, которого требовалось накормить, напоить тёплым молоком и уложить спать. Разве что, молоко он не любил. Знала, потому что однажды он сам утягивал ее смотреть на дождь, укрывая своей необъятной толстовкой, в которой она просто тонула, а потом мотался с ней, кажется, по всем самым бестактным терапевтам Москвы и ругал себя за то, что не углядел. И вроде причин не любить такую погоду оказывалось намного больше, но каким искрящимся счастьем светились эти глаза, когда наблюдали, как тучи свинцом окутывают небо и драматично роняют холодные капли. Казалось, ради считаных мгновений его счастья можно многое перетерпеть. — Ну и что мне с тобой делать? Всего два часа осталось. Он отпрянул от ее лба и посмотрел на часы, нахмурившись, будто сверяя время. — Давай сюда фен и утюг. — Фена нет, только плойка. — Тогда утюг. Будем меня реанимировать! Девушка только цокнула языком, и двинулась к подоконнику за спасателем, когда мелодичный голос снова окрикнул: — И плойку тоже возьми! Не могу же я явиться на концерт своей девушки с такой укладкой, — Кристина заулыбалась. Слышать о том, кем она является этому человеку из его же уст все ещё было в новинку. Как-то совсем щекотно для слуха. Словами они вообще никогда не разбрасывались, ярлыки друг на друга не вешали. Счастьем своим не торговали. Наверное, поэтому девичьи щёки сейчас налились румянцем. Сырые вещи были скинуты прямо на гладильную доску, а виновник их плачевного состояния был усажен на диван перед чашкой горячего чая и сушками, предварительно обёрнутый в тот самый зелёный плед. — Мда, с райдером ты явно промахнулась, — начал блондин, дожевывая последние сушки. Кристина, с виду напоминающая прилежную хранительницу очага (утюга), механически разглаживала (сушила) пострадавшую футболку и была в своих мыслях так глубоко, что забывала даже моргать, ни то, что слушать. — Крис? — А? — она наконец перевела взгляд на Максима. — Говорю, обычно бутеры ещё кладут, там, батончики всякие, а у тебя только фрукты и сушки. И то, их мало! — Их мало, потому что ты все съел. — девушка легко улыбнулась и, сняв с доски просушенную и нагретую одежду, сунула её в мужские руки и присела рядом, устремляя глаза куда-то сквозь стену. А он отложил вещи в сторону, и, поёжившись, только крепче закутался в зеленую материю, и впился в Крис каким-то жалостливым взглядом. — Волнуешься. Это звучало скорее, как подтверждение того, что он сам видел и знал, нежели, как вопрос. Она вздохнула тяжело и, облизнув губы, на выдохе произнесла: — Последний, — огласила это, как приговор, уткнувшись в серые глаза своими в поисках спасения, как однажды в башне, когда он впервые осторожно заговорил про любовь. Максим, запутавшись в бездонном пледе окончательно, неуклюже притянул девичью фигуру ближе, и темное каре опустилось на его плечо. — Будут ещё, — Кристина по-детски нахмурила брови и прикрыла остекленевшие глаза, когда большая ладонь легла на её голову, поглаживая. В голове стаями проносились вопросы и она, сжав зубы, не давала им вылететь наружу. Лишь бы не заклевали Максика на месте. В горле застряли слова, они кололись и чесались. Ей бы выпалить все и освободиться, но как начать, она не знала, поэтому осторожно произнесла: — А если нет? — она отпрянула от своей опоры, глаза распахнулись и уставились на парня, который смотрел на неё совсем серьёзно и озадаченно. — Если мне не позволят? Стрелки часов тикали назойливо, дождевые капли все ещё отбивали чечетку по металлическим крышам и переполненным головам. Это было именно то, что терзало изнутри обоих. Тот вопрос, который был наивно заглушён надеждами и наивной верой в лучшее. О побеге Кристины из лейбла было известно давно. И хотя контракт подразумевал шестизначную компенсацию со стороны юной артистки, это решение оказалось обоюдным. Переговоры были на начальном этапе и знать, какой ценой ей обойдётся свобода, девушка не могла. Дали понять одно — концертов больше не будет, напечатав ненавистное ОТМЕНА на всех афишах. — Крис, — он, казалось, чуть поёжился, а потом притянул её обратно, погружая в свои объятия с головой, такие тёплые то ли от наличия пледа, то ли от контраста с уличным воздухом, закрадывающимся время от времени в душное помещение. — Это скоро закончится. Все будет нормально, я знаю. — «Я знаю — я знаю, все будет нормально, я пена морская, немая любовь…» — говорить о серьёзном больше не хотелось. Она совсем растворилась в тепле и намурлыкивала прилипчивую строчку, которую вчера придумал Свобода, пообещав, что они из этого ещё и песню сделают. Своё обещание он сдержал.