It's not a sin, it's a deathwish.

Вся следующая неделя после Дня Рождения напоминала Фрэнку страшный сон. Он мало спал, много курил и всё чаще с головой уходил в музыку, ища спасение в любимой гитаре. Со стороны могло показаться, что ничего не произошло, потому что мужчина всегда мастерски умел скрывать своё настроение за маской безразличия, когда это было нужно, но на самом деле случилось действительно очень многое. Самым главным было то, что Фрэнк сдался. Он чувствовал, как медленно растворяется в парне с красными волосами, забывая обо всём вокруг. Он ощущал дикое притяжение, которое заставляло его желать в любую секунду сорваться с места и разыскать Джиа, решаясь на то, что он в последний момент упустил в ту ночь в клубе. Но то, что Фрэнк, наконец, принял очевидность, совершенно не значило, что теперь ему стало легче. Скорее наоборот, в эти холодные ноябрьские дни, мужчина всё чаще ловил себя на поглощающей его тоске, которая расставляла барьеры в душе, не позволяющие всецело отдаться чувствам. Печаль будто бы пожирала его, тщательно пережевывая все кости и выплевывая органы наружу, не давая хоть на секунду расслабиться и забыться. Грусть накатывала волнами, каждый раз напоминая, насколько их ситуация с Джиа была безнадёжная, и не имеющая абсолютно никакого будущего. Фрэнк чувствовал ярость, что ночами голодным зверем подкрадывалась к нему из темного угла и выжидающе смотрела, в любую секунду готовая захватить его разум. Но мужчина не мог позволить себе вновь злиться на Джиа, он понимал, насколько однообразные чувства они оба испытывают, и что ненавидеть парня – значило ненавидеть себя. Он ничего не мог с этим сделать. Запустив ситуацию, Фрэнк постепенно тонул, погружаясь на песчаное дно своих чувств и не видя ни одной возможности выплыть на поверхность и сделать желанный вдох. Он захлёбывался, с головой уходя в эту печальную любовь, что звёздами отражалась в глазах его любовника. Выхода назад больше не было, ровно так же, как и желания уходить. Фрэнк больше не старался регулировать контроль внутри, понимая, что это всё равно ничего не изменит, и трезвые решения в этой безнадёжной ситуации не сможет принимать ни один из них. Пару раз за день мужчина ловил на себе взволнованный взгляд жены, которая, хоть и не видела никаких перемен на его лице, явно ощущала, что с Фрэнком что-то не то. Спустя более двадцати лет, проведённые вместе, между ними появилась незримая связь, которая, хоть и не была влюблённостью, связывала их прочным канатом привязанности. Мужчина ничем не делился, складывая свои чувства в беспорядочную кучу, которая не могла быть расфасована. Он отрекся от попыток проанализировать своё поведение и выстроить стратегию, как делал это раньше, понимая, что она в любом случае не сработает. Поиски здравого смысла плавно перетекли в желание убежать от реальности и погрузиться в любовь, что хищными бабочками заполняла его желудок, каждый раз, когда мужчина вспоминал несостоявшийся поцелуй в приглушенном свете. Это посылало импульсы по всему телу, которые больше не были похожи на животную похоть. Фрэнк больше не хотел причинять боль. Он не думал о насилии, вспоминая улыбку Джиа, не порывался избивать его и калечить, в ожидании увидеть кровь на лице. Он просто смирился, и это смирение не имело ничего общего со свободой.

***

Джиа исчез. Ровно как и в прошлый раз, парень не оставил никаких предупреждений или зацепок. Он будто испарился прямо в ту ночь, когда Фрэнк покинул его в клубе, борясь с запретным желанием. Джиа не явился в бордель в следующую пятницу, не написал смс и не удосужил звонком. Он растворился, будто сигаретный дым в ночном воздухе, будто тусклый свет погасшей свечи. Фрэнк чувствовал пустоту, стоя тем пятничным вечером на пороге Blue Line, которая постепенно заполняла его сердце, что больше не принадлежало мужчине. Он понимал, что задыхается воздухом, в котором больше не летает сладкий аромат, перемешанный с запахом ментоловых сигарет. Понимал, что дышать больше нет смысла, если рядом не находится парень с красными волосами и кокетливой улыбкой. Мир вокруг перестал существовать, когда Фрэнк, очевидно, полностью поддавшийся уничтожающему волнению, отправил сообщение на давно выученный номер и не получил на него ответа. Если смерть от переизбытка чувств действительно существовала, то в тот момент, она чёрной кошкой терлась о ногу Фрэнка, призывая его пойти за ней. Казалось, после того, как мужчина ступил в новый год своей жизни, буквально всё вокруг него начало рушиться, и Фрэнк совершенно не знал, что ему делать.

***

Майлзу с каждым днём становилось всё хуже. Он начал отказываться от ужина и всё чаще пропадал на репетициях, ища успокоение в музыке и возвращаясь домой каждый раз всё позднее. Фрэнк не был против того, что сын общается с друзьями, потому что подросток, наперекор словам миссис Джорданни, не тянулся к алкоголю. Это было, наверное, единственным хорошим событием за это время, что заставляло Фрэнка облегчённо выдохнуть, когда он в очередной раз видел грустного, но трезвого сына на пороге дома. Подступающая депрессия окатывала парня ледяным дождём, призывая не отрываться от гитары. Каждую ночь, будто по часам, до спальни Фрэнка доносились приглушённые звуки музыки, когда его сын закрывался в комнате и тихо плакал, стараясь перенести всю боль на струны инструмента. Мужчина не знал, видел ли подросток Джиа во время репетиций в гараже, потому что банально боялся спросить, лишний раз напоминая Майлзу о причиняющих ему страдания чувствах. Парень всё также беспрекословно каждый вторник отправлялся на приём к психологу, не задавая отцу лишних вопросов. Он больше не искал успокоения в объятиях матери, что обычно всегда одаривала его лаской, ни о чём не спрашивая, и с единственным желанием — утешить. Так тянулся день за днём, когда в один самый обычный вечер Фрэнк застал заплаканного сына на кухне с ножом в руках. Эта картина врезалась в сознание настолько глубоко, что, кажется, навсегда останется в памяти мужчины, вызывая удушающее чувство страха. Фрэнк стоял тогда, не двигаясь и не зная, как ему действовать и что сделать, мысли о том, что он мог просто опоздать, спустись на кухню на пару минут позже, полностью заполнили его голову и лёгкие, заставляя рывками ловить воздух. Он успел спасти сына от необдуманной ошибки, хватая его изо всех сил и стирая слёзы с лица, пытаясь привести в чувства. Майлз вырывался и стонал, не желая прерывать свой пугающий план, он отталкивал отца, крича, что так будет лучше, и больно впивался ногтями в его кожу, призывая отпустить. Но Фрэнк не повиновался. Усадив парня на пол, он продолжал стирать его слезы, чувствуя всю печаль своего родного человека, которая по воздуху разносилась по всей комнате, погружая её в смертельный траур. Внутри что-то с силой обрывалось каждый раз, когда всхлип Майлза раздавался в гробовой тишине, а его тело ощутимо вздрагивало на коленях отца. Подросток сдался точно так же, как это сделал Фрэнк, и виной их общему переживанию был парень с зелёными глазами, который так спонтанно покинул их, без капли объяснений. Фрэнк как никогда чувствовал близость со своим сыном, разделяя его эмоции и изо всех сил стараясь уберечь его от саморазрушения. Эта ситуация была отправной точкой в последующих действиях, потому что, ровно на следующее утро, мужчина разбудил миссис Джорданни звонком, когда сам, в ту ночь, не смыкал глаз, дожидаясь рассвета в комнате сына. Единственным решением теперь являлись препараты, что могли помочь сдавшемуся подростку не чувствовать то, что его убивало. Они уничтожали и все остальные чувства, погружая Майлза в тотальное забвение, но это было намного лучше, чем дать парню закончить свою жизнь, которая только началась. Фрэнк думал об этом случае каждую грёбаную ночь, закрывая глаза и ожидая всё реже приходящий сон. Он вспоминал о Джиа, всеми силами стараясь почувствовать злость на него, но просто не мог, прекрасно понимая, что этот парень разрушает себя точно так же, как и его сын. Ненависть всё никак не приходила, и в голове беспокойными птицами летало волнение за двух близких ему людей, которые уничтожали себя прямо на глазах у мужчины. Фрэнк думал, что такими темпами ему самому в скором времени понадобится помощь специалиста, потому что он просто не справлялся с таким количеством эмоциональной нагрузки, которая в один момент опала на его плечи и тянула к земле.

***

Фрэнк поговорил с Рэем, который, к сожалению, не забыл о его обещании. Друг в красках описывал мужчине предстоящую ночь, и всё, что удалось Фрэнку в тот момент — это просто немного перенести неизбежный концерт. Тогда был только понедельник, и до обговоренной даты оставалось целых пять дней, но мужчина заведомо знал, что этого времени слишком мало. Фрэнк не понимал, на что он надеется, передвигая дату, потому что был уверен, что, хоть выступление будет сейчас, хоть через месяц — ничего не изменится, этого времени было чертовски мало, чтобы привести себя в чувства. В конечном итоге он в очередной раз сдался, соглашаясь на будущий провал, в котором абсолютно не сомневался. Песен было слишком мало для полноценного концерта, а настроение и вовсе не располагало для того, чтобы играть перед кем бы то ни было. Но он не хотел подводить друга, понимая, что лучше облажаться, чем потерять доверие Рэя, которое накапливалось десятилетиями. В любом случае, это был своеобразный шаг вперёд, и для Фрэнка было лучше его сделать, в туманной надежде, что это хоть немного поможет отвлечься.

***

Фрэнк писал. Много и беспокойно, проводя усталыми пальцами по струнам гитары и быстро записывая мысли в блокнот, чтобы не растерять их раньше времени. Чувства до безумия переполняли его, и мужчина с каждым днём всё глубже погружался в себя, в надежде выплеснуть все свои эмоции через музыку. Но вместо этого, с каждой новой строчкой, появлялось всё более сильное ощущение того, что он просто выплевывает свои внутренности, выкрикивая слова, что так идеально описывают его боль. Джиа был здесь. Прямо сейчас он сидел рядом, оглядывая увлечённого мужчину, который боялся открыть глаза в страхе, что иллюзия растворится. Фрэнк судорожно просил парня, которого, кажется, уже не существовало, о том, чтобы он не бросал его наедине со своими страхами. О том, чтобы не позволял причинить себе боль. Он говорил о том, что жизнь бессмысленна сейчас, когда сделано уже так много ошибок, и нет пути назад. И если страдание – это что-то прекрасное, то Джиа был обязан оказаться его самым страшным ночным кошмаром. Фрэнка рвало изнутри, он бился головой об гитару, закрывая глаза и выплевывая строчки песен, что приходили ему в голову. Он отпустил всё то, чего боялся лишь малое время назад, и сейчас стоял в конце дороги, понимая, что больше не сможет вернуться. Если бы он умел плакать, то обязательно бы плакал, потому что слёзы очищают, выходя наружу и опустошая всё внутри. Но Фрэнк не мог этого сделать, поэтому он лишь рычал не своим голосом, периодически замирая и резко переходя на шёпот, когда в мозгу рождалась очередная рифма. Музыка была беспокойной, она призрачной тенью отделяла лучик надежды в словах, которые буквально кричали о любви. Стены комнаты сжимались, заставляя чувствовать клаустрофобию, и потом падали на плечи, покрытые татуировками. Позвоночник искривлялся с каждым болезненным движением пальцев по тонким струнам, и боль проходилась по всему телу, зарождаясь в мыслях и через мгновение сменяясь отчётливым волнением. Перед глазами всегда стояло лицо Джиа, только теперь оно было в крови, которая реками стекала из вспоротых вен, заполняя собой всю комнату вокруг. Фрэнк захлёбывался в своих иллюзиях, давясь собственными мыслями о парне с огромными зрачками, что вдыхал одну дорожку за другой, через секунду уже трясясь в конвульсиях. Он видел смерть Джиа, видел его лицо и последний вздох на розовых губах, и от этой картины сердце билось реже, периодически пропуская удары. Фрэнк дрожал в немой истерике от поглощающего волнения, с которым больше не мог бороться, и просто поддавался, уже не контролируя ни одну свою мысль. В нём было так много и одновременно так мало нужных чувств, что становилось трудно дышать. Любовь испепеляла сознание и каждый чёртов орган, что находился сейчас в области сердца. Она метала ножи, погружая их глубже в грудь, куда-то между рёбрами, и мужчина не мог шевелиться, чувствуя, как медленно иссякает. Руки не слушались, и звуки гитары с каждым часом резали уши всё сильнее, погружая изнеможенное сознание в полное затмение. Любовь пела внутри голосом дьявола, что пробрался под черепную коробку и захватил все рецепторы головного мозга, не желая отпускать. И всё, что родилось из этих страданий тем вечером, казалось до боли правильным. Музыка помогала и лечила, словно доктор, вводя в кровь дозу наркотика. Этого так долго не хватало, что мужчина облегчённо вздыхал каждый раз, когда записывал очередную строчку песни в блокнот. Несмотря на все эти страдания, то, что в конечном итоге получилось — было лишь грустной балладой, что идеально описывала каждое чувство, трепещущее внутри. Фрэнк, несмотря на боль, что испытывал последние несколько часов беспрерывной игры, был искренне доволен своим результатом. Он никогда и ни с кем не собирался делиться этой песней, что являлась спасательным кругом в этот переломный момент его жизни. Он поклялся сам себе, что строчки умрут вместе с ним, так и не достигнув ни единого уха. Текст был настолько очевидный, что, услышь его кто-либо, то сразу бы догадался, о чём так яростно пытался сказать Фрэнк. Поэтому этой песне предрекалось навсегда остаться в тайне.

***

Каждый вечер Фрэнк искренне старался побороть себя и набрать знакомый номер, в надежде услышать голос, который был единственным, что сделал бы сейчас лучше. Он вертел в руках телефон, прожигал взглядом цифры, произносил их вслух, пробуя на вкус. Но каждый грёбаный раз отбрасывал мобильник в сторону, боясь всё испортить и ударить в грязь лицом. Джиа всегда был рядом, даже спустя почти две недели с момента его спонтанного исчезновения, парень будто прикасался к щеке Фрэнка своей бледной рукой, заставляя поёжиться. Мужчина вспомнил ту ночь, которая, казалось, была тысячу лет назад, когда Джиа остался ночевать в его доме, и с восходом солнца Фрэнк почувствовал нежное прикосновение на своем лице. Сейчас, спустя почти два месяца, этот случай больше не казался сном, и Фрэнк был уверен в том, что это был его красноволосый любовник. Эти мысли делали только хуже, вновь погружая в необъятное чувство волнения и собственной глупости. Чувства не хотели капитулировать из его сознания, заставляя губы расплываться в грустной улыбке и ощущать собственную беспомощность. Он желал. Он хотел. Он сдавался и летел в неизведанную бездну, оставляя после себя лишь смутную тень привычного контроля. Мужчина был уверен, что долго так не продержится и, повинуясь очередному порыву, он помчится в Бруклин, сбивая всё и всех на своем пути и сжигая за собой мосты. Фрэнк до боли желал, когда, наконец, это произойдет и он перестанет прокручивать в голове возможные последствия. Он хотел отключить на пару часов все свои переживания и утонуть в необузданном чувстве, которое с каждой минутой засасывало его всё больше. Он ждал этого момента и каждую бессонную ночь обдумывал в голове варианты развития событий, когда его нога, всё-таки, ступит на порог дома любовника. Сейчас мужчине уже не было всё равно, что происходит с этим эксцентричным парнем, поэтому переживания медленно сменялись страхом, что, выжидай он немного дольше, станет уже слишком поздно. И, в какой-то степени, Фрэнк оказался прав.