Если сдохнешь

      — Это… Киришима?       Бакуго смотрит перед собой, нахмурив брови, но его взгляд, кажется, впервые не выражает абсолютно ничего. Тёмный, почти бордовый стеклянный глаз просто уставился на забинтованное тело, которое лежало на больничной койке и, казалось, даже не вдыхало лишний раз — настолько болезненно было каждое мало-мальское движение. Сам Бакуго не мог назвать это тело как-то иначе, потому что за слоями бинтов не было видно почти ничего: только алые грязные волосы торчали в стороны.       — Судя по тому, что я слышал, он сражался достойно, как про, нет, наравне с про.       — Вы какого хера его уже хороните? — искра, взрыв, Бакуго сжимает челюсти так, что зубы скрипят, и врач в растерянности пытается отступить назад, когда его едва ли не поднимают за ворот. Он смотрит в остекленевший бордовый глаз и не на шутку пугается того, что видит на их дне.       Ничего.       Оглушительно звенящая пустота.       Бакуго часто дышит, у него потеют от напряжения ладони и шея, его трясёт изнутри так, словно одного неверного движения достаточно, чтобы вывести его из себя, чтобы взорвать весь скопившийся в нём тротил. Никто не делает этих лишних движений, и Кацуки медленно, точно кто-то держит его за острые локти, отпускает измятый воротник доктора, который никак не комментирует возмутительное поведение обнаглевшего подростка — только хмурится предупреждающе, но Бакуго этого незначительного жеста достаточно. Он сжимает челюсти от злости: под кожей кипит нитроглицерин, и ему хочется, ох, как же ему хочется взорваться, чтобы выпустить наружу весь тот огонь, что выедал его изнутри огромными кусками.       Бакуго часто дышит, потому что натурально задыхается: в палате не то чтобы душно, но ему определённо жарко, а ещё в нос бьёт острый запах лекарств и медицинского спирта — уже приевшийся, уже надоевший, впитавшийся в кожу не хуже этой гари и дыма от многочисленных взрывов. И он вроде бы молчит, и врач ничего не говорит, хотя и хочет стукнуть пацана планшетом по голове, проговаривая раздражённое: “Никто его не хоронит”; но уши всё равно закладывает, потому что оглушительно громко пищит аппарат, метрономом чеканящий чужое сердцебиение.       Бакуго и сам знает, что никто не хоронит Киришиму, что его состояние сейчас уже стабильное, что он идёт на поправку просто неприлично быстро, и злится больше на себя, чем на врачей — потому что на какую-то долю секунды допустил, что Киришима не вывез. Не смог, не выжил, не выстоял, где бы он там ни был: об этой чёртовой миссии говорить студентам UA запрещалось, да и Кацуки было плевать, пока всё не упёрлось в то, что из этой ямы можно было не выбраться, и тут уже никто на дополнительных курсах не смог удержать ни его (его вообще никто не пытался удержать ни при каких обстоятельствах — настолько бесполезно это было), ни Тодороки, который тоже при первых новостях сорвался с места, как ужаленный — и только по движению тонких губ можно было различить два повторяющихся слога.       — Я останусь, — обиженным зверем сквозь зубы хрипит Бакуго, сжимая кулаки — и если его сейчас отошлют куда подальше, то он этим кулаком точно оставит в стене вмятину — просто чтобы, проснувшись, Киришима первым делом увидел доказательство его пребывания здесь.       Врач пожимает плечами, с опаской глядя на сжатые кулаки — с этим огнём играть он не хотел и не собирался. Да и потом, он уже наигрался — в соседней палате. Там товарищ был поспокойнее, чем этот.       Бакуго хмурится. Сверлит взглядом Киришиму, сидя рядом, и на его лице сменяются тени: персиковые, мимозовые, мягко-жёлтые, совсем подсолнечные, обдаёт бледным желтящим теплом, уходящим снова в мягкий коралловый свет, под которым черты его напряжённого и не меняющегося лица становятся ещё острее, тени — ещё резче, глубже, чернее. Из открытого окна — Кацуки приоткрывает его, воровато оглядываясь — его душит поздняя осень, и когда лицо его от заходящего солнца становится совсем красным, он, сморенный бездельем и напряжением, складывает руки на койке Киришимы и кладёт на них голову.       У Эйджиро лицо совсем, совсем мертвенно бледное: Кацуки думает об этом, глядя на редкие прогалы между лентами бинтов, под которыми видно бумажно-белую кожу: такую хрупкую, что даже не верится, что совсем недавно она стала такой крепкой и жёсткой, что смогла защитить, спасти, победить. Кацуки смотрит на открытую скулу, которую видно совсем немного, и тянет руку к неподвижному лицу, прекрасно зная, что никто его не видит: тянет, касается грубым кончиком пальца разошедшихся швов бинтов и осторожно оттягивает белую плотную марлю вниз. Под подушечками пальцев, почти ничего не чувствующих, такое живое и нужное тепло, что Бакуго невольно выдыхает, чувствуя, как удушье отступает и можно проглотить застрявший поперёк горла ком.       Киришима спит, как убитый, и это сравнение конкретно сейчас выводит Кацуки из себя — ему, впрочем, хватает усталости, чтобы отмести бесполезные мысли и остаться сидеть на месте, а не рвануть сломя голову куда-нибудь выпускать злость — на самого себя в первую очередь. Кацуки думает, что больше всех виноват: если бы он сдал на лицензию, они бы с Киришимой стажировались вместе, это совершенно точно — просто потому что Эйджиро отлипнуть от него не может (это, конечно же, совершенно точно, стопроцентно не взаимно). И Кацуки не позволил бы этому дикому недоразумению геройствовать, не позволил бы ему быть круче самого Бакуго. И они бы не только выиграли, нет — Бакуго бы не допустил бы того, что видел сейчас. Не допустил бы, что…       Его мысли уплывают куда-то не туда, он прикрывает глаза расслабленно и почти усмирённо, когда чувствует, как переломанные пальцы, неподвижные, замершие, но уже начавшие срастаться, касаются жёстких, точно выжженная на солнце солома, волос. Как подушечки тёплых пальцев водят за ухом, как касаются острой скулы.       Бакуго открывает глаза, встречаясь взглядом с Киришимой. Он едва-едва держал веки открытыми, кажется, вдыхал хрипло и через раз, — от каждого вздоха ныли переломанные рёбра — но всё равно как-то находил в себе силы скалить острые зубы в почти ничтожной попытке улыбнуться и водить пальцами по чужому-родному лицу мягко-мягко.       — Пить хочу, — он говорит задушено, и Бакуго легко бьёт его по больной руке, убирая её от своего лица — Киришима не обижается, только усмехается почти живо, снова прикрывая глаза.       — Обойдёшься, — говорит Кацуки, складывая руки на груди: ему надо бы позвать врачей, чтобы они осмотрели проснувшегося Киришиму, но не торопится. Встаёт на ноги и замирает, глядя на Эйджиро сверху вниз зло и нахмурившись — вот-вот накинется добивать лежачего. — Ты охренел? Если сдохнешь — я тебя своими руками прикончу и в бетон закатаю.       Рука тянется сама, Кацуки приглаживает рыжую рассечённую бровь, касается старого детского шрама и скользит к уголку сощуренного от слабой улыбки глаза.       — У меня теперь много таких будет. Хочешь, покажу?       — Заткнись, идиот. У тебя корни отросли.       — Я знаю. Поможешь подкрасить?       — ...да.