Виновата луна

One man can build a bomb Another run a race To save somebody's life and have it blow up in his face

Волчий бог определённо посмеялся над Питером. Как иначе объяснить, что он — без капли сожалений отправивший на тот свет всех причастных к пожару в доме Хейлов и разорвавший напополам родную племянницу ради силы, что текла в её крови — умудрился обратить самого совестливого из всех жителей Бейкон-Хиллс? В этом была какая-то паталогическая ирония. Скотт Макколл был настолько хорошим, что это уже было попросту неприлично. Даже его гиперактивный друг понимал, что нельзя спасти всех, но Скотт регулярно делал всё возможное, чтобы доказать обратное. Питер только закатывал глаза, мысленно приравнивая его гипертрофированный альтруизм к идиотизму, и вполне успешно делал вид, что это его не касается. С тех пор, как Питер перестал быть альфой, он имел на это полное право. И всё же это касалось его. Как говорил классик, мы всегда в ответе за тех, кого приручили. Даже если непосредственно с приручением всё вышло не так гладко. Приручить Скотта, когда тот ещё был его бетой, у Питера не вышло. Не преуспел в этом и его племянник. Вряд ли это вообще можно было сделать — Скотт был чертовски упёртым волчонком, несмотря на всю свою плюшевость и сердобольность, из-за которой его часто и весьма презрительно упрекали в слабости. Скотт не был слабым. Уязвимым — да. Но не слабым. Хотя Питер искренне считал, что его всеобъемлющая любовь к друзьям и снисходительность к чужим ошибкам однажды сведут его в могилу. Наверное, мысль об этом должна была доставлять ему удовольствие — в конце концов, Скотт был причастен к тому, что он потерял свою силу альфы. В крайнем случае, это совершенно не должно было волновать его — какое ему дело до смерти глупого щенка, возомнившего себя главным спасителем всея Бейкон-Хиллс? Однако Питер чувствовал раздражение каждый раз, когда Скотт рвался грудью на амбразуру ради защиты очередного первого встречного, и в глубине души он понимал, что это вызвано отнюдь не стыдом за «идиотизм» давно уже не его беты. Несмотря на то, что Питер старательно делал вид, что ему плевать на всех, кроме себя, семья никогда не была пустым звуком для него. Теперь, когда от неё остались только Дерек с Корой, обугленные доски да воспоминания, её значение лишь возросло для него, пусть он и врал самому себе, что это не так. И, хотя это было совершенно иррационально, нелепо и абсолютно не в стиле Питера, он воспринимал Скотта как часть семьи. Тот был его первым — и единственным — бетой, и пусть Питер уже не был альфой, он всё ещё чувствовал их связь. И эта связь была достаточно сильной, чтобы подпитывать его злость на патологическое макколловское стремление к самопожертвованию. Воспринимать его иначе, как патологию, Питер категорически отказывался. Но Скотт, по мнению Хейла, в принципе был ненормальным. Какой нормальный оборотень будет водить дружбу с охотниками? Какой нормальный оборотень будет защищать тех, кто угрожал его жизни? Какой нормальный оборотень будет так сильно цепляться за свою человечность, будто это — лучшая его половина? Наверное, ненормальность и роднила Скотта с Питером, пусть она и выражалась у них в диаметрально противоположных формах. Или же всё дело было в зубодробительном сходстве Скотта с его мёртвой идеалисткой-сестрой, которую Хейл любил почти так же сильно, как ненавидел. А может, Питер просто всё ещё считал его своим и банально не хотел, чтобы с его собственностью что-то случилось. В отличие от Дерека, он всегда бережно относился к своим вещам. Но Скотт с воистину бараньим упрямством делал всё возможное, чтобы не дожить до своего двадцатилетия. Откуда только в его голове взялась эта абсурдная мысль, что он в ответе за всё происходящее в Бейкон-Хиллс? Эта ситуация пробуждала в Питере такое страстное желание придушить его, что со временем оно превратилось в навязчивую идею, и порой Питер всерьёз подумывал над тем, чтобы убить Скотта собственноручно, не дожидаясь, пока его распнут те, кого он так упорно защищает. Пожалуй, его зацикленность на своём волчонке была такой же патологией, как макколловское геройство, но собственные отклонения Питер искренне считал нормами и не видел в них ничего предосудительного. Хотя в убийстве тех, кто тебе небезразличен, определённо не было ничего нормального. Питер убил Лору без всяких угрызений совести. Если бы ему представилась удачная возможность, он убил бы и Скотта. Может быть, ему просто легче было разрушить всё самому, а не ждать, пока это сделает кто-то другой. Он с детства привык безраздельно владеть тем, что считал своим. Когда кто-то отнимает у тебя твою собственность — это больно и унизительно. Но, когда ты уничтожаешь её сам — это просто один из твоих возможных выборов. Ничто не даёт такое чувство абсолютного контроля, как власть над чужой жизнью и смертью. И, если пожар, устроенный Кейт Арджент в доме Хейлов, лишил Питера семьи, то убийство им Лоры ничего не изменило. Она всё ещё оставалась — с ним, в нём, его. Её сила залечила его раны, она текла по его венам и пела в его крови, она двигала его вперёд. Убийство Скотта тоже сделало бы его сильнее. Особенно теперь, когда его упёртый волчонок стал истинным альфой. Можно ли было представить более лакомый кусочек? Питер убил бы его, но Скотт остался бы с ним, как Лора, он стал бы его неотъемлемой частью — это даже ближе, чем быть членом стаи. Перспектива была чертовски заманчивой. И всё же, Питер не спешил воплощать свои фантазии в жизнь. Во-первых, потому что это требовало тщательной подготовки. А во-вторых… во-вторых, он был слишком занят тем, чтобы не дать Скотту умереть не от своих рук. С учётом того, что истинный альфа никогда не стремился перейти кому-то дорогу, желающих отправить его на тот свет было оскорбительно много. И, поскольку Скотту по какой-то нелепости было дело до всех, кроме себя, Питеру приходилось быть тем, кому нет дела ни до кого, кроме Скотта. В противном случае, претендовать на власть над его жизнью и смертью у него просто не было бы возможности.