Виновата луна

Скотт и раньше не особо любила находиться в людных общественных местах, но с тех пор, как её обратили, это вовсе превратилось в самую настоящую пытку. Вокруг было слишком много неприятных запахов. Мужчины в автобусе пахли ужасно. Школьники пахли ужасно. Даже многие женщины пахли ужасно, что стало для Скотт открытием, поскольку от мамы всегда пахло очень приятно. В детстве Скотт смеялась над её острым обонянием — Мелисса всегда была чувствительна к запахам и оттого крайне к ним щепетильна. Порой, даже с перебором. Скотт всегда казалось, что мама преувеличивает масштабы трагедии, когда, страдальчески сдвинув брови, настоятельно просит сменить футболку, которую Скотт носит всего лишь второй день. А мамины заявления о том, что у каждого человека есть свой индивидуальный запах, не связанный с его дезодорантом, шампунем, потом или содержимым стакана и вовсе казались ей чем-то из области фантастики. Разве можно почуять человека? И всё же, был ли Стайлз в гостях, мама всегда определяла по запаху, как и присутствие посторонних в доме. Иногда это даже немного пугало, хотя Скотт считала чувствительный нос маминой изюминкой. Возможно, ей следовало стать парфюмером, а не медсестрой, но мама слишком хотела помогать людям, чтобы выбрать профессию, не связанную с помощью ближнему. В этом плане Скотт была целиком и полностью маминой дочкой. И теперь, когда её обоняние обострилось до крайности, она поняла, что мама имела в виду, когда говорила, что не может ездить в общественном транспорте. Это было невыносимо. Скотт окончательно перебралась на велосипед и старалась не дышать в раздевалке, не говоря уже о школьном туалете. Она никогда не была брезглива, но теперь морщила нос почти так же часто, как Лидия. Хуже было только от фонового шума, звучавшего так, будто кто-то выкрутил на максимум колёсико радиоприёмника, находящегося прямо у неё в голове. Но так было только поначалу — сосредотачивать своё внимание на самых основных источниках звука Скотт была вынуждена научиться довольно быстро. Хотя на тестах мистера Харриса у неё всё ещё были проблемы с концентрацией. С запахами было сложнее. Вместе с ними в жизнь Скотт врывались все подробности чужой личной жизни. Она знала, каких домашних животных держат её одноклассники, знала, какие таблетки они принимают и что едят на завтрак. Она чувствовала удушливо-пряный запах возбуждения, резкий — пота и страха, и даже горчащий на языке запах зависти, исходящий от Джексона всякий раз, когда Скотт оказывалась в непосредственной близости от него. Запах духов и одеколона смешивался в такую ядрёную смесь, что Скотт хотелось расчихаться, а от запаха канализации просто подташнивало. И всё это обрушивалось на неё бурным потоком, насилуя обострённые рецепторы. Приходилось прилагать усилия, чтобы вычленить из этой какофонии запахов приятные ноты, как она вычленяла приоритетные звуки из наэлектризованного облака окружающего её шума. Скотт цеплялась за эти ноты, как Стайлз — за мечты о взаимности от Лидии — и лелеяла каждую, как драгоценный камень, от которого ювелир с любовью и тщанием отслоил грубую горную породу. Среди них был уютный запах дома, в котором превалировал деликатный и тонкий мамин, не испорченный даже стойким лекарственным оттенком, родной молочный запах Стайлза и трудно расчленяемый на компоненты запах обивки его джипа. Среди них был изящный и дурманящий обещаниями шлейф французских духов Эллисон и сладкий сырой запах окутанного туманом леса, по которому приятно было бегать босиком лунными ночами. Но был ещё один запах, не вызывающий никаких нареканий со стороны носа Скотт. Запах, пришедший в её жизнь вместе с новыми способностями и проблемами и прицепившийся к ней, как репей к одежде. Это был запах Питера Хейла — запах её альфы — и это не являлось бы проблемой, если бы он не был хладнокровным убийцей с посттравматическим синдромом, шесть лет пролежавшим в коме, а потом убившим родную племянницу за багрянец глаз. Скотт и отсутствие проблем — забавная шутка. Но, если бы она не генерировала их вокруг себя одним своим существованием, вряд ли они когда-нибудь подружились бы со Стайлзом. Подобное — к подобному. За Питером, как и за Дереком, тянулся горький дымный шлейф, а ещё блеклый, отдающий безысходностью и лекарствами больничный запах. Затхлый — одиночества. Сладкий и сырой — земли. Металлический — крови. А после воскрешения — какой-то необъяснимо нездешний с примесью травяного, почти как в клинике Дитона. Но за всем этим внешним фасадом крылся его личный, индивидуальный запах, который Скотт ни с чем бы не спутала, даже надышавшись аконитом. И этот запах привлекал её. Он был одновременно тонким и деликатным, как мамин, и вместе с тем по-мужски основательным. Ненавязчивым, в отличие от агрессивно доминирующего запаха Дерека, но стойким и не смешивающимся. Скотт могла бы назвать его благородным, если бы не знала, что благородство и Питер — две параллельные прямые. Изысканный — куда более подходящая характеристика для его запаха. И, хотя он принадлежал человеку, совершенно не заслуживающему доверия, почему-то он успокаивал её. Когда Дерек собирал стаю в своём лофте, Скотт всегда невольно выцепляла из общего букета именно запах Питера, присутствующего на собрании, но всегда молча наблюдающего из тени. Что-то тянуло её к нему несмотря на то, что он уже не был её альфой, будто смерти так и не удалось разорвать связь между ними, хотя предполагать это было абсурдно. И всё же, Скотт невольно вела носом в его присутствии и, забывшись, затягивалась им так же глубоко, как Стайлз — сигаретой. С недавних пор это стало их общей с Лидией вредной привычкой, только Мартин курила дорогие тонкие с вишнёвым запахом, а Стайлз — дешёвые с характерным неприятно въедливым. И, хотя запах был отталкивающим и резким, да и в целом в этой привычке не было ничего хорошего, упрекать друга за новоприобретённую зависимость было бы лицемерно — зависимость Скотт была куда опаснее для здоровья. Питер, конечно, всё знал. Она видела это в его усмешке, в хитром прищуре голубых глаз. Привязанность её волчицы к его волку была ему на руку, как и любая другая слабость ближнего, скурпулёзно каталогизируемая Хейлом в голове. Скотт определённо следовало бы быть осторожнее, но осторожность — это не про неё. В противном случае, она бы никогда не стала встречаться с Эллисон Арджент. Поэтому вместо того, чтобы избегать Питера всеми правдами и неправдами, она всё чаще находила повод задержаться рядом. Запахи мужчин в большинстве своём отталкивали Скотт — в них таилась их инородность и опасность, их агрессия и слабость. Может быть, на её отношение к этому повлияли проблемы с отцом, а может, дело было исключительно в биологии — говорят, женщины по запаху определяют, подходит им иммунная система мужчины или нет. Запах Питера Скотт полностью устраивал, что бы это не значило. И, судя по тому, что он не стал возражать, когда в полнолуние она забралась к нему на колени, светя золотом радужки и сердито скаля клыки от злобы на собственное бессилие, её запах его полностью устраивал тоже. В конце концов, он сам её выбрал.