Виновата луна

С тех пор, как Тео вернулся в мир живых, он не помнил ни дня, чтобы образ его мертвой сестры не отравлял ему жизнь. Тео смотрел свои кошмары наяву, и если бы не тот факт, что они прерывались на реальность (рекламная пауза, не переключайтесь), у него не было бы никаких оснований считать, что он действительно выбрался из преисподней. Всё это слишком сильно походило на ад. У Тары спутанные мокрые волосы, злые глаза и трупно-серая кожа. Она проламывает ему грудную клетку и возвращает себе украденное сердце, а он смотрит на обломки своих ребер и зияющую дыру в груди, пока на его щеках стынут слёзы, а рот пузырится стекающей по подбородку густой кровью. Ты запачкался, Тео. Не стыдно быть такой свиньёй? Он замертво падает на пол, а затем всё повторяется снова. И снова. И снова. До тех пор, пока не наступает «рекламная пауза», которую не познавшие смерти привыкли называть жизнью. Если бы он не был атеистом, то благодарил бы Бога в такие моменты, а так он только дышит-дышит-дышит, но кажется, что все вдохи застревают в сведённом судорогой горле, не добираясь до лёгких. Перед смертью не надышишься. *** С тех пор, как Скотт очнулся в школьной библиотеке после пятнадцатиминутной остановки сердца, в редкую ночь он не переживал свою смерть в кошмаре. В нём когти Тео снова и снова разрывали его плоть, вонзаясь в лихорадочно стучащее сердце, и лицо Тео, обезображенное завистью, гневом и бездушной жестокостью, было так близко в этот момент, что его губы практически касались щеки Скотта. Поцелуй Иуды. Скотт просыпался, дрожа от ужаса, но страх смерти быстро сменялся неизвестным доселе чувством всеобъемлющей ненависти, так глубоко пустившей корни в его израненном сердце, что избавиться от неё можно было только удалив поражённый орган из груди. Не зря говорят, от любви до ненависти — один шаг. По-настоящему сильную, чистую, концентрированную ненависть можно испытывать только к тому, кого любил когда-то, потому что ненависть — это любовь, отравленная черной кровью предательства. Скотт растирает грудь, саднящую фантомной болью. Его сердце всё ещё с ним, но оно мёртвое. **** Иногда Тео снится, что сердце из его груди вырывает не Тара, а Скотт. В этом сне его алые глаза смотрят непривычно безжалостно, будто он не истинный альфа, а обычный монстр, обладающий силой не благодаря своей добродетели и железной воле, а потому что достаточно жесток, чтобы забрать её вместе с чужой жизнью. Отчего-то такой Скотт пугает его даже сильнее озлобленной мёртвой сестры, хотя с ним у прежнего Тео куда больше общего, чем с собой нынешним. Всё-таки не зря Врачеватели страха пришли к выводу, что идеальное зло — это развращённое добро. Для развращения Скотта Тео сделал более чем достаточно. *** Иногда Скотту снится, что это не Тео вонзает когти ему в сердце, толкая спиной в ступенки лестницы и оставляя предательский поцелуй на окровавленной щеке. В этом сне Скотт сам рвёт Тео на части, добираясь до заветной пульсирующей мышцы, и его рот наполняется слюной от предвкушения. Ему нравится. Тео смотрит на него испуганно и беспомощно, его глаза влажные от слёз, и у Скотта в горле закипает удовлетворенный рык — он чувствует, как чужая жизнь по капле уходит из тела, как она перетекает к нему, начиная бежать по его венам бурным потоком — одним из тех, на чьих пересечениях растёт Неметон и стоит их треклятая школа. Скотт облизывает клыки и выдергивает окровавленную руку из груди Тео. Ему не нужно его гнилое сердце. Больше нет. *** Когда привыкаешь смотреть кошмары наяву, в какой-то момент перестаешь понимать, где сон, а где реальность. Тео давно уже не чувствует разницы. Его кошмары ощущаются куда реальнее «рекламных пауз». Боль, которую он чувствует, слишком настоящая, чтобы быть фантомной. Порой она даже более реальная, чем он сам. Но, конечно, Тео понимает, что заслужил всё то, что с ним происходит. Чтобы получить искупление, нужно пройти через ад. А как говорил один весьма неглупый человек, "если идёшь через ад — не останавливайся". Поэтому Тео смаргивает слёзы и принимает свою неизбежную зацикленную смерть как заслуженное наказание за совершенное им при жизни, когда он посмел возомнить себя Богом. Его грудная клетка ломается под чужим кулаком играючи, будто сделана из гипсокартона. «Всё в порядке, — смиренно хрипит Тео, глядя в такие чужие сейчас родные глаза. — Продолжай». Густая кровь струится по его подбородку, капая на футболку, а обломки рёбер торчат из дыры в груди, как выкорчеванные из земли корни дерева. В глазах Скотта — безжалостный кровавый блеск. Он молча разглядывает вырванное сердце — горячее, тяжёлое, ещё пульсирующее — и не обращает никакого внимания на Тео, лежащего мёртвым грузом у его ног. Но, вопреки обыкновению, кошмар Рэйкена не начинается заново. Рекламная пауза.