Seven deadly sins

- Придурок! Еще раз и… - И ты не знаешь, что со мной сделаешь. Да, да, да. Я уже сотню раз это слышал. Придумай что-то поинтересней, Чонгук-а. Джин корыстно улыбается младшему и выходит из кухни, виляя задом в такт музыки. Ему нравится приводить младшего в бешенство, соблазнять, дразнить, чтобы тот ходил красный, как помидор, обещая отыметь хёна так, что он потом сидеть не сможет. Гук смотрит на разбитую кружку, что подарил ему Чимин (подарки от него считались редкостью и были раритетными) и пытается прийти в себя, угомонить свой гнев. - Какого черта, Чонгук? На кухне появляется Хосок и смотрит на бедного, слегка приунывшего младшенького. - Да так, кое-кто нарывается на неприятности, - парень становится еще более нервным, чем при Джине. -И не забывай, по самые гланды! Добавляет Сокджин, проходящий, будто дразнясь, мимо дверной арки. - Тебе бы прекратить его слушать. Знаешь же, что Намджун будет не в восторге, если опять почувствует твой запах на нем. Гук протирает переносицу и глубоко вздыхает. - А ты то, чего пришел? Или увидев меня, все забыл? - Дурак ты, братец. Я за молоком. - А, кстати, я последнее выпил. Чон старший кривится от такого заявления и начинает жалеть о том, что дал брату совет. - Неблагодарный. Вот и убирай здесь сам. Хосок выходит из кухни, а Гук все же начинает собирать осколки фарфорового изделия.

***

- Кто-нибудь, прошу, закажите пиццу, - Тэхён смотрит телевизор лежа на диване вниз головой. Рядом с ним устроился Джин-его старший брат, а остальные разобрали подушки и устроились на полу. Такие «семейные» Вечера были не редкостью в этом доме, несмотря на то, что с каждым разом все становилось скучнее и скучнее. - Тэхен-а, мы уже заказали две. Первую осилили все, а вот половину второй, ты съел в одну харю. Хосок не отрывает взгляд от телевизора, изредка поглаживая затылок устроившегося на его коленях Юнги. - Но я голоден! Ким чувствует, как голова начинает болеть от большого прилива крови и садится ровно, скрестив руки на груди. - На кухне есть кефир. Можешь выпить его. Намджун единственный, кто сидел с книгой в руках, отдав предпочтение ей, ведь просмотр телевизора «Очень вреден для глаз и мозга. Если хотите деградировать, то лучше сразу надеть петлю на шею». Ким на такое предложение лишь вздыхает и начинает строить из себя обиженку. А когда он в обиде, то устраивает молчанку. - Ставлю на час, - Юнги, что прежде был самым тихим, поднимает руку вверх, слегка ухмыляясь. - Ха! И получаса не продержится, - Чонгук смотрит на старшего, заранее победным взглядом. - Ставки приняты. - Если проиграешь, проведешь эту ночь со мной, куколка. Гук скалится хищно, а Мин на это лишь легонько гладит его коленку. - По рукам. Жаль, Юнги не замечает, как Хосок убийственно смотрит на самодовольного брата.

***

До проигрыша Чонгука остается лишь десять минут, а Тэ все еще не проронил ни слова, потягивая из стакана кефир и еще больше злясь от того, что он переодически застряет в трубочке. Мин не подает и малейшей эмоции, терпеливо ожидая победы, а вот Чонгук, кажется, раздражается, ведь проигрывать не хотелось бы, да и приз за победу был не маленьким. - Черт! Он слишком густой! - со злостью восклицает Тэхён, с громким стуком отправляя стакан на журнальный столик. - Есть! Чон радуется, будто выиграл в лотерею. - Ну что, куколка, поиграешь со мной сегодня? - С удовольствием, господин Чон Юнги заливисто смеется, из-за чего всех в комнате одолевает неловкость. Всех, кроме Хосока, который злится, обещает, что шею Гуку свернет, если он посмеет прикоснуться к Юнги. К его Юнги. - Давайте-ка мы пойдем спать. Ваше присутствие не дает мне сосредоточиться на книге. Намджун выключает телевизор под разочарованные всклики, и только Гук радуется. Ведь он знает, что за награда ждет его сегодня.

***

Мин очаровал всех в этом доме. Всех, начиная с жадного Чимина и заканчивая унылым Намджуном. Никто не считает это чем-то неправильным или постыдным. Никто не считает это грехом. Ведь Юнги и есть грех. Ему самому — плевать с кем. Главное, поддерживать свою жизнь, свою судьбу, что дана была ему при рождении и преследует парня на протяжении всей его бесконечной жизни. И так живет каждый из них. Изо дня в день, из года в год. Из столетия в столетие. Они существовали всегда, и будут существовать, пока люди не решат расправиться с ними. У каждого свое клеймо на груди, которому нужно следовать. А если не повинуется грех госпоже судьбе, то умирает, чувствуя при этом адскую боль, пламень тысячи костров, тысячи грехов людских. Чувствуя, как кровоточит душа, каждая частичка тела. И не остановить эти мучения во век. Да будет так. Они из века в век вместе с людьми бок о бок шли, деля столетия на семерых и в каждом назначая короля. Во век костров и войн бесконечных, царствовал самый младший — гнев. Чонгук. Во век голодомора и морей из слез — уныние. Намджун. А в годы грабежей, завоеваний, открытий и дележки земель, на троне сидела сама жадность, что в своем кругу называли Чимином. Но вот он, век, когда все страны отдались наслаждению и страсти, когда не внутренняя, а внешняя красота важна. Взошёл на королевский пост — разврат и похоть, коими повелевал Юнги. Одурманивший всех и сделавший свою эру — самой мирной. Ему то все равно на людские потехи. Не любил он, как остальные, следить за человеческими жизнями. Он не наблюдатель, он игрок. Мог к любому в этом доме подойти, прошептать на ушко что-то глупое, посмеятся своим звонким смехом и, будто по щелчку пальца, овладеть разумом избранника. Только на зависть его чары не работали. Так уж повелось, что Хосоку - никто не хозяин. Он и унынием и гордыней управляет. Да что уж там! И гнев в его власти. Но Чону и чары не были нужны. Он в Юнги влюбился еще до начала отсчета столетий! В его смех и дивный взгляд, в пушистые, всегда пахнущие дикой мятой волосы, в белоснежную кожу и даже маленький шрам на щеке, что гордыня оставила, в порыве ярости и гнева. Тому совсем не больно было, и он смеялся робко. Чем тоже Чона зацепил. Ему не похоть нужна. Ему нужен Юнги. Чтобы не тело, а душа принадлежала. Чтобы старший прекратил со всеми флиртовать, а прекрасную улыбку лишь Хосоку одному дарил. Ревность в Чоне захватила все. И плоть и разум парня. Он ею живет, он ею пленён. Он и есть она. Пока все так, как есть, Чон может жить, но с каждым днем ему сложнее и сложнее. Ведь днем одним он может все сломать, в бешенство прийти и огорчение. И род людской падет. Утонет в зависти, в разврате. А может в гневе, тут уж, кто победит, тот будет на вершине. Да будет так.

***

- Ты правда собираешься это сделать? - Хосок-а. Договор — есть договор. Я был уверен в себе, но нужно учиться проигрывать Мин улыбнулся своей самой красивой улыбкой, будто уверяя Чона «все хорошо, не на смерть же я иду». А Чону страшно. Не за себя, за Мина, которого однажды может поглатить его неконтролируемая ревность. - Юнги… Пожалуйста. Хосок смотрит на него умоляюще, будто прося о помощи, которая сейчас ему и правда очень нужна. - Эй, Сок-а. Выше нос. Я вернусь примерно через час. Может, чуть позже. И тогда, обещаю, мы проведем прекрасную ночь. Юнги целует младшего в нос и убегает, на последок помахав рукой. Но Чон уже ничего не видит. Перед глазами лишь белая пелена.

***

- Гук-а, пожалуйста, только не как в прошлый раз. Я еще жить хочу. - Ничего не обещаю. Ты сам на это согласился. Чон ухмыляется, протягивая руки к Мину. Тот послушно лезет на кровать, падая в объятия самого гнева. Гук целует цитрусовые губы, потом покусывает сладкую шею. - Давай без меток, пожалуйста, - стонет в его плечо Юнги, а Чонгук негодует, ведь его брату можно метить эту прекрасную кожу. Но он соглашается. Снимая с парня белую футболку, а после шорты и любуясь изящным, идеальным телом. Юнги всегда поражал своею грациозностью и хрупкостью. Заставлял обходиться с собою нежно лишь одним своим видом. И даже Чонгук, порождение гнева и самого ужасного, что есть во вселенной, с ним всегда был осторожен и предельно мягок. Гук гладит спину куколки на его коленях, заставляя прогнуться, целует ключицы, плечи, а руками оглаживает упругие ягодицы. Похоть стонет чуть ли не фальцетом на ухо изнывающего от желания Чонгука, а тот и сам не в силах держать себя в руках. С ума сходит, но не смеет сорваться. Ведь в постели Юнги хозяин. И никто больше. Чон приподнимает бедра, когда Юнги пытается снять с него джинсы и улыбается кошачьей улыбкой. Такой очаровательной, но в тоже время такой похотливой. Он был грязным мальчиком, мечтающим о регулярном наказании. Чон осторожно входит в такого узкого, но поддатливого Юнги и чувствует, как сильно его кроет. Кроет похлеще наркотиков, которыми зачастую игрался Намджун, давно разочаровавшийся в жизни и ищущий успокоения души во всем, что не вызывало раздражения. Кроет сильно, Гук даже голову назад откидывает, разрешая Мину управлять их игрой. А тот только рад. Прижимается к Чонгуку, сладко стонет, мажет губами по щекам, губам и шее, будто котенок прося ласки. На глазах котенка слезы, что Чон лично сцеловывает. Они слаще любого леденца и пьянят сильнее, чем любое вино. Юнги тихо всхлипывает, задыхаясь собственными стонами и ускоряет темп. Это не эротические фильмы. Мин Юнги красивее любой актрисы. Он не по сценарию следует, а по своим ощущениям. Царапает плечи Чонгука, параллельно шепча на самое ухо извинения, а потом прикусывает золотую сережку на мочке. По телу младшего проходят электрические разряды, приносящие с собой невероятное наслаждение и заставляющие Юнги опуститься еще ниже. И ему это нравится. Нравится до побелевших зрачков, до охрипших ноток в голосе и паршивых слез, что все так же застилают отуманенные глаза. Когда Чонгук подходит к разрядке, то в очередной раз целует Мина и впадает в эйфорию.

***

- Юнги, ты ведь знаешь, что я хочу предложить. Чонгук смотрит в потолок, пока Юнги, стоящий у окна в его футболке, докуривает очередную сигарету. - Знаю. И мой ответ, как всегда, нет. Мин тушит никотиновую палочку и в последний раз выдыхает дым в открытое окно. - Ну почему? - Потому что у меня есть тот, кого я люблю. - Конечно. И именно поэтому ты спишь со всеми. Юнги вздыхает, переодеваясь в чистую одежду, заранее приняв душ. - Чонгук-а. Я похоть. Так положено. - Если бы ты стал моим… - Не могу я. Была бы моя воля, я бы сердце вырвал, отдавая тому человеку, которого люблю, в знак своей привязанности. - Я все равно не отстану. Юнги пожимает плечами. - Как знаешь. У нас ещё много веков впереди. Это были последние слова перед тем, как дверь, в миг опустевшую комнату, со скрипом закрылась. Юнги направился в комнату Хосока, надеясь, что он не почувствует запаха Чонгука. Ведь это его точно выбесит. Но ведь Мин не хотел. Он ведь не виноват. Ему так нужно, предназначенно судьбой. Судьбой, что воскресила семеро душ, помогла переродиться. Дала еще один шанс. И да будет так.