Амбивалентность

      Рутинное болото поместья затягивало с противным чавканьем документационной грязи – время здесь будто остановилось.       Одно другим сменялись письма-доклады из родного имения. Важные договора и передачи закончились – вскоре граф ощутил себя дурачком, ступившим в круг фейри. Дэрборн готов был поспорить: за скрипучими воротами прошли, верно, столетия, а он просиживает портки тут, будто зачарованный чем-то.       Или кем-то.       Негодование от стылой заброшенности помещений слабло. Паутина в дальних углах и мутные окна больше не заботили, разве что идеальной чистоты в своих покоях мужчина с натяжкой, но добился. Даже чертову лохань с утра выносили вовремя! Равным образом улучшились и трапезы – дело даже не в поставке провизии из поместья Сэмара или не в беседах с поварихой. Нет. Просто каждый ужин сопровождала исключительно занятная дискуссия (оказалось, она может таковой быть) с Зигвардом. Конечно, если леди Дельгадо изволяла не являться.       Морозный воздух пробрался под ворот плаща, освежил легкие – наконец-то можно дышать полной грудью без боли! За три недели рана зарубцевалась окончательно, даже лодыжка беспокоить перестала. Это подтолкнуло на улицу – Утеса давно пора вывести размяться.       В конюшнях пахло теплом и сеном. Четыре денника из восьми пустовали; седой мерин жевал в углу овес, рядом гнедая кобыла завалилась в солому – из-за приоткрытой двери выглядывала мирно спящая морда.       А следом внезапно показалась лысина Мюлтфрюта.       – Туто красавец ваш, – карлик выкатил телегу с кизляком¹, кивнув на соседнее стойло. – Славный жеребец, славный. Сами объезжали-с?       – Вестимо.       Смоляной «красавец» боднул хозяина головой и зашлепал губами, мол, без съедобных гостинцев здесь никого не жалуют. За спиной шумело; юродивый вывез «ценный» груз и теперь скреб лопатой о дно телеги, то ли счищая, то ли нарочно поганя нервы.       – Оно непросто, вот я и спрашиваю, – конюх вернулся налегке, обтер мокрые от снега ладони о штаны. – Тут таланту надоть. Оно все от Господа, али по крови передается. У вашенских дитяток тоже дар такой явиться может. Не замечали-с еще?       – «Дитяток» у меня не имеется.       – Батюшки, жалость кака! Жена хворой попалась?       – Не женат.       Карлик прищурился на один глаз, заулыбался странно:       – То-то я гляжу – кольца нет. Ну, дай Бог, пущай хоть вашсветлости талан² много потомцев пошлет.       – «Хоть вашсветлости»?       – Ай! – раздосадованный взмах рукой. – А с нашенским молодым господином-то! Совсем отчаешься!       – Хворый попался? – съехидничал Грэм. Юродивый, тем временем, вывел Утеса из денника и теперь ловко закреплял узду³.       – Как же... на голову хворый, прости Господи. – Мюлтфрют либо не понял, либо решил деликатно подыграть. – Где ж ему жонку надыбать, коли все с книжками запирается, свет белый не видывает! Романтичный, как дитя малое, ей-богу! Небось все от науки-то евоной. И, главное, никому не вразумить, представляете! То-то мы уж все потуги бросили.       – Пытались, значит? – мужчина надеялся, что звучало не слишком заинтересованно, но и упустить настолько любопытную тему не мог. Взгляд скользнул вверх – туда, где копошились на балках разморенные тепелью голуби.       Зензухт «романтичный»? Пока его можно было представить только в обнимку с чучелом ворона, романтично нашептывающим трактаты своим склянкам. Непременно при свечах.       От вообразившейся картины Картрайт расплылся в кривой улыбке: вот, собственно, и разгадка чего этот сыч так лабораторию охраняет.       Карлик, как назло, выдержал таинственную паузу, и лишь потом тоном матроны-сплетницы начал:       – Как-то раз… милорд с батькой евонным, померлым-то, ехали-с сюды с балу высокоблагородскогу, где молодого господина сватать пыталися. Крику было – ого-го. Господин ерепенился, шо не по любви он никого в опочивальне своей терпеть не изволит. Батенька тотчас озверел, дескать, что ты, щенок, можешь о любви знать, ежели кроме книжонок своих ничего и не видывал. Господин после такогу неделю из опочивальни не выходил, обиду тешил. Еду ему бабы наши таскали, так он ничего и не трогал вовсе…       Грэм вздернул бровь, похлопывая Утеса по плюшевой морде. Надо же, какая тонкая натура.       – …батенька – мужик мудреный – первый мириться пошел, успокоил. А недельку спустя – сосватал. Деваха видной была, красавицой писаной. На господина глаз положила: уж как там миловалась-прихорашивалась, все без толку. Батьку еще в землю не уложили, а он ее отослал уже. Девка, глянь, порченой оказалась. В лицо злорадствовала, мол, кому ты таким калекой приглянешься, с руками переломанными.... И то правда. – уродец горестно цокнул.       – Переломанными? – мужчина озадаченно уставился на карлика, сподручно закрепляющего ремни от седла на лошадиных боках. – Как так?       Мюлтфрют спохватился, потирая лысину. Неопределенно промямлил:       – Страшная то история, милорд… Ох, страшная... – перекрестился и, заметив, что граф отступаться не собирается, добавил: – Дрожат они, когда господин переживать иль лютовать изволит. Думаете, чего он такой хилый с виду? Работать не могёт из-за дрожи проклятущей.       Картрайт довольно кивнул собственным мыслям: старые догадки не только подтверждались, но и подогревались таинственным поведением конюха. «Страшная история…»       Грива Утеса привычно мягко стелилась под ладонь. Деревянные конюшни, нагревшись конскими телами, отдавали в пыльный воздух последнее тепло: зимнее солнце только-только вошло в зенит, но уже настойчиво пробивалось лучами-призраками сквозь окна.       Зная Зензухта, здесь могло приключиться что угодно: от обыденного несчастного случая до дуэли с Уишт-гончими⁴. Но Сэмар не наивен – слишком уж все причастные избегают эту историю. Банальная подоплека? Увольте, в подобную чушь поверит едва ли дитя.       Хотя простая стыдливость, надо признать, правдоподобна. Виконту просто неловко говорить о детской травме или драке по малолетству, либо…       – Того, вашсветлость, лошадь готова.

***

      К похороненному под документацией столу Зигвард готов не был.       Ксавьер, будто насмехаясь, внес еще сверток – омерзительно-розовая лента перекрыла декларацию о доходах поместья. Зензухт ненароком скривился; к ситуации больше подходила траурная.       Вот – кресло, вот – любимая сахарница. Давай, ты и так слишком долго оттягивал.       Стащенная с кухни мелочь заняла почетный пост в кабинете. Она спасала в часы тягот, как сейчас, когда чай ощущался недостаточно сладким, подлокотники – слишком низкими, полуденный свет – раздражающе-бодрящим, а любимое перо запропастилось в лаборатории.       И вообще, откуда у него в хозяйстве розовые ленты?..       – …барон Фицалан приглашает Вашу Милость на прием в честь восемнадцатилетия его незамужней дочери. – Ксавьер вышколенными движениями занял кресло напротив. Развернул первое письмо как-то излишне торжественно.       – Чудно. Ответь, что Моей Милости нездоровится…       – Это четвертое пригласительное за несколько недель, – лукавый взгляд поверх очков. – Вам не кажется такая настойчивость своеобразным намеком?       – …поэтому все наилучшие пожелания передаются в письменной форме ниже.       – Вашей Милости нездоровилось в прошлом месяце.       – Простуда?       – Простуда.       – Тогда, м-м… оспа? – Зензухт неопределенно взмахнул рукой. Ксавьер покачал головой:       – Перебор.       – А…       – В отъезде Вы были в конце прошлого года, на всю осень Вас скосил кашель.       Виконт перекинул ноги через подлокотник, отбрасывая волосы:       – Давай лучше начнем с прошений.       Летели на пол конверты, бумаги сменялись, разочаровывая однообразием. Чай давно закончился, как и запал энергии, осевший нерастворенным сахаром на дно чашки. В конце концов Зигвард словил себя на разглядывании обоев: узоры вплетались в сознание, напоминали диффузию перманганата калия в воде. Только цвет приятнее. Приглушеннее.       «Барон Фи-ца-лан, – Зензухт приглушенно хохотнул, покачиваясь в кресле. – неудивительно, что дама хочет сменить фамилию.»       Дела плохи. Его смешат всякие глупости.       Суета за окном – хоть что-то здесь двигалось! – привлекла внимание. Мелькало нечто крупное, несвойственное стандартной картине заднего двора.       Зензухт прищурился, вглядываясь.       Кресло опасно накренилось назад, скрипнули ножки.       По вытоптанному снегу гарцевал иссиня-черный скакун с Картрайтом в седле. Довольным – за километры сияет! – и бодреньким Картрайтом.       Алхимик отвернулся. Закатил глаза: третий раз покалечится – точно на консервацию пойдет. Или на ампутацию какой-нибудь конечности. Во имя науки. Взгляд непроизвольно вернулся к мрачному силуэту: конь несся иноходью⁵, понуканиями Грэма переходя в резвый галоп⁶. Черный змеиный всполох в воздухе – аккурат возле мужской руки – показался виконту кнутом.       Materia, как тривиально-драматично: черный жеребец. Пафос, ожидаемый от Картрайта. Что за образ он себе мнит? Мрачный антагонист? Трагичный пуританин?..       Впрочем, и то, и то – решительная пошлость.       Удивительно, как он только не навернулся? Привстал, черт, натянул поводья – будто и не валялся в беспамятстве месяц назад. Здоровье, словно у пса шелудивого. Но как держится, как держится!..       Нет, все-таки всадник органично смотрится верхом. Легкость движений не вяжется ни с тяжелой фигурой, ни с впечатляюще – нельзя не признать – мощной спиной.       …спиной, которая, завершая серпантин⁷, как-то странно кренится вбок и…       Исчезает с седла.       Твою мать!       Тупица вновь умудрился себя угробить! Огонь на великую магистерию, куда еще калечить калеченное?!       Виконт вскочил, едва не перевалившись за спинку кресла, только чтобы увидеть, как этот… этот дегенерат, вцепившись в бочину коня, аки вестимо куда укушенный, изволит за поводья одной-единственной рукой держаться, второй проводя по снегу. На полном ходу!       Граф резко подтянулся, вновь оказываясь в седле. Отбросил со лба кудри, захохотал беззвучно – через стекло лишь в общих чертах мелькнуло искаженное весельем лицо.       Ну и маразматик.       – Молодой господин? – Ксавьер тоже обеспокоенно привстал; по полу разлетелись кусочки сломанных печатей, которые старик складировал у себя на коленях.       – Да-да, все в порядке, я просто… – виконт неловко обернулся, поправляя сбившуюся рубаху.       – Забудьте, – мягкая улыбка. – Мы все равно на сегодня закончили. – Управляющий уже было закряхтел, пытаясь нагнуться за рассыпанным, но Зензухт обошел стол:       – Иди-иди. Я сам.       Бледные губы растянулись в ответной, на удивление искренней улыбке.

***

      Старый хрен усвистал в другой конец коридора; девица не смогла сдержать оскала.       Ну, Деси, теперь твой выход.       Под формой – наименее застиранная нижняя рубаха, в голове – хитроумный план, а на руках поднос с двойной порцией печенья. Ава несколько дней назад проговорилась: виконт душу продаст за сладкое.       Его душа уже у Деси в руках, но перестраховаться стоило.       Девушка юркнула к двери – здесь главное – не мешкать! – и постаралась изобразить максимально уверенный стук.       – Да!.. – раздалось почти сразу.       Отполированная ручка легко поддалась; из кабинета пахнуло старыми книгами, нагревшимся воздухом и почему-то травами. Будто на лугу за оврагом, куда порой получалось сбегать от прошлой госпожи.       Рыжий сидел прямо на ковре и перекладывал странную дрянь на стол. Горничная вытаращилась на внутреннее убранство, все еще не веря, что она, наконец, пробралась в «святая святых».       – …ты что-то забыл, Ксавьер?..       Чокнутый даже не взглянул на вошедшую – все корпел над мелким и разноцветным.       Ну ничего, скоро твое внимание будет полностью на мне.       – Надеюсь, работа молодого господина продвигается успешно.       Тишина.       Тощая рука, звякнув навешанными побрякушками, замерла на полпути к столу.       Дальше все уложилось в доли секунды: виконт обернулся – несвязное «а-а» так и зависло в воздухе, – шарахнулся в сторону, пятясь по ковру. Спешно вскочил.       Но спешить было некуда: они наедине, в поместье до ночи все при деле. Дверь за спиной Десидераты – бежать невозможно. В идеале надо запереть засов…       Но сколь уморительно эту гоноровую физиономию меняло! Откровенно корёжило, как козла на забиве, – несчастный то дергался вперед с искаженной улыбкой, то шарахался в сторону, аки пришибленный. Его трясло. Он бледнел, краснел и серел с удивительной скоростью, словно та диковинная ящерица у прошлой госпожи.       Саламандра.       – Я принесла десерт, – еще несколько маленьких шагов вперед.       Ну, что теперь будешь делать?       А ничего. Ни-че-го ты не сделаешь, когда собственная жизнь – не твое имущество. Но откуда же сопливому аристократишке с выцелованной задницей это знать?       – У-уноси. – аристократишка невероятным усилием воли отцепил меловые пальцы от столешницы и медленно, будто сопротивляясь буре в спину, двинулся к дальнему креслу.       Горничная твердо потопала следом:       – Господин, ну куда же? Вы устали, нуждаетесь в отдыхе с надлежащей заботой…       Рыжий незамедлительно скользнул за стол:       – Подальше от тебя!       В его трясущихся руках оказалась сахарница. Выглядел фарфор дорого, а главное – увесисто.       Можно подумать, чары позволят защищаться.       Десидерата сместилась вправо – в обход препятствующей мебели.       Виконт тут же юркнул влево.       – Ну зачем Вы так? Я могу помочь – меня как раз обучали азам массажа. – горничная помедлила, проверяя действенность внушения. – И ртом тоже, – добавила, хихикнув.       – Во имя материи, лучше иди делать массаж ртом куриной ножке, – ошалело пискнул рыжий.       Ну все, доигрался.       Девица грохнула подносом, аж на бумаги крошками посыпалось несчастное печенье. Хороводы вокруг стола ей изрядно осточертели.       Злость придала сил: в два скачка Деси добралась до жертвы и вцепилась обветренной пятерней в чужую рубаху. Затрещала нежная ткань, травяной дух обдал легкие.       Мята, что ли?       Воистину, девицу сам черт спас: рука с сахарницей остановилась в считанных сантиметрах от виска. Выражение отвращения на виконтовом лице расплылось в маску спокойствия, растворилось, как грязь в речной воде.       Рыжий приосанился: приобнял за талию, весьма недурно поглаживая.       – Знаешь, я желаю опробовать этот вид запретной⁸ медицины в твоем исполнении. – оскал лег на бесцветные губы трещиной.       Стоило похвалить мертвячью работу: в целом виконт двигался правдоподобно, только зеленые глаза выдавали вселенский ужас.       Деси даже на секунду стало жаль тщедушного.       Да себя еще жальче.       Этой секунды хватило, чтобы девушка не сразу среагировала на звук распахивающейся двери. Дергаться времени не было – рядом уже урчал похабный бред голос.       Женский, хрипловатый, каркающий голос. Неизменно окружающий испанку приторный душок буквально физически наполз туманом елейности.       Расперемать его драть! Только не эта бабень!       – С-совсем позабыла! Мн-не ведь в конюшнях велено пом-мочь! – нашлась горничная.       Нужно повернуться.       При мысли об этом подергивалось лицо. Но совсем неприятным и обидным было то, что теперь в роли жертвы чувствовала себя она, а не чертов аристократишка.       Виконт либо ситуацию не осознал, либо просто злорадством не заморачивался, вместо этого как-то неуместно-обеспокоенно косясь на окно.       Его тупость и везучесть выводила.       Сбежать Деси не дали: бесцеремонно обвили руками и прижали к рыхлым телесам. Перед глазами мелькнули тумбообразные плечи и расшитое декольте, в которое отчаянно не хотелось угодить носом. Контроль над ситуацией ускользал из рук со стремительностью добротно смазанной свиным жиром шевелюры светской модницы.       Судьба, видимо, все еще любила её: чудом получилось оттолкнуть испанку и подлететь к дверной ручке.       Рывок – и Десидерата на свободе.

***

      – Право, ну как Вы так!.. – виконт сокрушался на все лады, но помалу оживал. Что, откровенно говоря, немного исправляло ситуацию.       Бернадита лишь цокала да шипела, прислушиваясь к пощипывающей губе.       Надо же было потусторонним силам заставить ее бросится за «желанной девой» прямо на захлопывающуюся дверь! Как итог – мгновенная встреча дерева с лицом. Драгоценным, между прочим.       И в последнее время многострадальным.       Зензухт коротко охнул и выудил из шкафа бутылку виски. Бернадита уже прониклась уважением и солидарностью к лекарю, но тот, еще оторопевший, неосознанно пригласил располагаться для обработки раны.       Однако, методы врачевания здесь стоило подкорректировать – не все тело лечить.       Разящая алкоголем ткань оказалась слишком грубой: магичка не переставала облизывать рану, когда бинт покидал распухшую губу. В последний раз виконт устало отстранился.       – Миледи, Вы мешаете.       – Ох, si, si, простите.       «Целитель» снова смочил ткань: резкий запах, видно, приводил Зензухта в чувство. Его глаза остекленели, уставившись куда-то за стол. Дрожь в руках унялась, даже дыхание сошло на нет. Казалось, хозяин поместья превратился в изваяние – прекрасное, мраморное и, безусловно, древ…       – Да она в ужасе от Вас!.. – Зигвард изумленно поднял брови и тут же смутился, с излишним вниманием складывая проспиртованный бинт; явное восхищение заставило горделиво выпрямится в кресле. Даже лицо престало ныть: теперь это расценивалось как ранение солдата на поле битвы. Она, Бернадита, будто пикинер⁹, встретилась с опасностью в ближнем бою. А пикинеры – как повторяла тетушка Агота за своим мужем – не ропщут.       Руки виконта затряслись с сомнительной амплитудой, однако умудрялись умело обрабатывать рану. Вот они снова потянулись к бутыли, снова темная жидкость поползла по окровавленным бинтам…       Santa María, нельзя так безбожно переводить алкоголь!       – Señor? Позволите?       – А?       – Виски.       Скругленные грани тяжелого стекла улеглись в ладонь; женщина сделала несколько внушительных глотков. Виконт медленно моргнул, переводя взгляд с порозовевшего смуглого лица на предложенный сосуд, отрицающе мотнул головой.       – Кантонский ча не может подвергаться модификациям. – несмотря на тремор, он вполне бойко усмехался. – Боюсь, что единственный лекарь округи должен нести тяжкое бремя здравого ума и трезвого рассудка.       Напряженность происшествия таяла, будто поздние снега на Каталонских вершинах по весне.       В этих английских дебрях ей, видимо, весны в жизни не дождаться. __________________________________________________ ¹ Какашульки лошади. (Навоз нормальным языком, просто одного из авторов с кизляка скизлякнуло.) ² Судьба, доля, удача. ³ Часть снаряжения для управления лошадью, которая надевается животному на голову. ⁴ Девонширское название Адских гончих. ⁵ При иноходи лошадь на шагу и рыси передвигается вперёд, поднимая сразу две ноги какой-либо стороны. Отчётливо слышны два удара копыт о землю. ⁶ Галоп состоит из ряда скачков, он бывает с правой и с левой ноги. При галопе с правой ноги лошадь сначала ступает левой задней ногой, потом двумя ногами по диагонали (правой задней ногой и левой передней), потом правой передней и наступает фаза подвисания — лошадь летит над дорогой. ⁷ Фигура в верховой езде, которая, грубо говоря, напоминает восьмерку. ⁸ Массаж уважался у почти всех народностей еще с 3000 года до нашей эры, но в средневековье – соответственно, и на момент повествования – он считался отголоском язычества и запретным бесовством. Вновь попросить помять вам бочка без пиздюлей от церкви вы бы смогли только в 1776. ⁹ Дядьки с шестиметровыми пиками точеными, идущие в основном в первых рядах терции (строя). Здесь ирония в том, что Бернадита неправильно использует понятие: несмотря на то, что пикинеры шли первыми, в ближнем бою они были никудышними и предпочитали не подпускать противника ближе, чем на длину своей палки. (тут должен быть ехидно-развратный смайлик).