Воссоединение
26 мая 2024 г., 23:59
Как противное пятно на девственно чистой ткани...
Ведь это сравнение подходило к происходящему как никакое другое, правда? Вернуться со стабилизированной психикой и устаканившимся душевным состоянием туда, где ты провел всю жизнь и нахватался всевозможных проблем, сдвигающих твой шифер — разве это не то же самое, что и варварски запачкать нежно блистающую чистотой скатерть?
Идти было тяжело, хоть мышцы ног и приятно поскрипывали от такой разминки. Усталость (которая, зараза, еще и умеет накапливаться) потихоньку брала свое, но сдаваться ей было рано. Слишком рано. В отличии от Канхьо, который сейчас (в этом можно быть абсолютно уверенным) мирно спит у себя дома с твердым знанием, что его никто не разбудит как минимум до следующего вечера, у Шото этот день еще не закончился. Триумфальным завершением обещал быть разговор, а иначе почему просвечивает бумажные окна? Обитатели его родного дома не спят и явно дожидаются его.
Он остановился перед входными дверями, взявшись за них и не решаясь отворить в стороны. И дело было даже не в том, что его не было здесь три месяца, хотя это тоже играло какую-то роль.
Ему не хотелось слушать слезливые просьбы матери простить отца. Там, на Фестивале, он впервые ощутил, как ему не хотелось находиться в ее компании из-за ее настойчивых просьб забыть старые обиды и идти вперед, а сейчас это нежелание вернулось и присосалось к нему, как пожирающая кровь пиявка. Не так себе он представлял окончание этого дня, ох, не так. И главная причина такого поведения была глупой и запутанной: принцип, который стал неотъемлемой частью всей его жизни.
Чтоб Тодороки Шото стал давать Старателю второй шанс — где такое слыхано? Сама эта мысль была абсурдной, богопротивной, оскорбительной, неестественной!
Но одновременно с этим и совершенно правильной.
Это ощущение походило на то, что он испытывал тогда, в раздевалке, где у него случился разговор с проснувшимся Канхьо.
Воспоминание о друге и о той беседе послужили ободряющей затрещиной, от которой извечный тихий звон в ушах резко поменял свою частоту, а в мозгу выпламенело совершенно неуместное на первый взгляд к ситуации слово: «Осел».
«Конечно, — подумал он, едко ухмыляясь про себя. — Другого слова тут и не подберешь. Точно как упрямый осел».
Глубоко вдохнув, чтобы распалить в себе силу духа, словно ему предстояло войти в обитель своих кошмаров, а не в родовой дом (хотя, по сути, разницы тут не было никакой), Шото отворил откатные двери, выпустив наружу буровящий отступающую предрассветнюю мглу свет, который заливал весь длинный коридор.
Если бы не этот свет, Шото бы решил, что все давно спят — уж слишком плотная и сонная тишина царит тут, и ее смена закончится еще нескоро.
Он вошел в дом, и перед глазами предательски замелькало то последнее воспоминание, оставленное здесь: зимнее холодное утро, дома никого нет, лоб перебинтован после того, как родной отец двинул ему в голову после послушно полученных побоев... Но в груди будто все замерзло, потому что он тогда ничего не чувствовал, как он сначала думал, а после эта апатия уступило место контрастирующему шторму эмоций, который едва ли не сдул его кукуху. Причем далеко, и повезло бы еще, если просто надолго.
Воспоминание пришлось подавить, встряхнув головой. Оно казалось далекой, на расстоянии многих световых лет (наверное, потому, что после того случая произошли кое-какие изменения в нем самом), но оно все равно умудрялось отравлять его разум. Первые брызги грязи уже запачкали его.
Он попытался закрыть откатные двери как можно тише, но в такой тишине можно услышать, как перышко в соседней комнате падает, чего уж говорить о трущихся колесах (или как оно все там устроено, он точно не знал), спрятанных где-то в стенах, и о прикосновении двух рам, полностью отгораживающих жилое помещение от улицы. Звук по своей громкости мог соперничать с атомной бомбой.
Он наклонился, чтобы разуться, одновременно прилагая ощутимые усилия, чтобы не издать натужный выдох от такого положения тела. Как можно аккуратнее (и тише) убрав обувь, он пошел по коридору, прислушиваясь к каждому шороху. До блеска начищенные половицы (все-таки, клининговая компания, которая вот уже много лет убиралась в их доме после того, как с Рей приключился один небезызвестный случай, исправно выполняла свою работу и после того, как Энджи Тодороки на короткое время остался жить один) не скрипели в отличии от все еще чуть затекших мышц ног, и, казалось, именно на этот звук навстречу по коридору вышел Нацуо. Не спавший, усталый, но не настолько, как Шото и уж тем более не вымотанный, как Канхьо, он чуть улыбнулся младшему брату.
— Вот и ты, — сказал он шепотом, хотя этого не требовалось. Жестом он пригласил его к себе. — Мама тебя ждет. Пойдем.
И внезапно сердце невыносимо защемило тоской, мимолетной, как ветерок, что заставляет порой с грустной мечтательностью оглянуться в свое прошлое. Он мечтал услышать это. В далеком, очень далеком детстве, когда мама только покинула его, и горе все еще грызло невинную душу. В те годы в свободное от занятий по арифметике, грамматике и другим урокам время он прогуливался на свежем воздухе в сопровождении как минимум одного из нянек, и каждый раз он возвращался домой с искренней, но хрупкой надеждой, что все это не взаправду. Что сестренка Фуюми выйдет к нему навстречу, улыбнется ему, с нежностью и любовью взъерошив волосы, как и полагается старшим сестрам, и скажет с лучезарной улыбкой: «Куда ты пропал, братик? Мама давно вернулась и хочет тебя обнять». И нет никакого шрама на глазу, и Старателя тоже.
Возникший перед глазами образ пошел трещинами от издаваемых Нацуо звуков — беловолосый парень ничуть не заботился о шуме, потому что знал, что сну в этом доме еще долго не будет места. Под серыми глазами темнели мелкие круги от долгого отсутствия сна.
— Она хочет поговорить, — сказал он таким шепотом, чтоб его слышал лишь младший брат. — Со всеми нами.
— Насчет чего? — спросил Шото, хотя догадывался.
— Насчет него, — и эта привычная ненависть в голосе, когда речь заходила об отце, удивительным для Шото образом распутала в нем собирающийся нервный клубок, но это отозвалось неожиданным для него уколом отвращения к себе.
Все-таки, да, многое поменялось. Слишком много перемен в нескольких жизнях за один день, и это пугало.
Нацуо и Шото зашли в гостиную, где месяцами ранее класс «А» познакомился с Рей, что сидела сейчас за котацу в компании дочери, расположившись на дзабутон в задумчивом ожидании, бессознательно водя белым пальцем по краям чашки с ароматным кофе. Общая картина разрубила сердце Шото надвое режущим ударом, а мозг съежился от откуда-то взявшегося мерзкого, пронзительного голоса: «Ну, хоть сейчас ей дадут попить кофе! Интересно, а сколько чайников она отшвырнула и сколько поистерила, пока не заварила себе чашечку?»
Рей подняла голову, устало посмотрев на младшего сына. Ее неизменно усталые глаза, казалось, вот-вот закроются, настолько в них сквозило измотанностью.
Но вместе с этим там уместилась и решительность.
— Шото, — произнесла она. В отличии от взгляда, голос был бодрым, даже полным какой-то силы, отчего лихорадочный припадок от тревожной ностальгии у парня сошел на нет. Женщина встала, прилагая видимые усилия, но не решилась подойти к сыновьям, продолжая смотреть на них. — Нацуо. — Беловолосый от обращения неожиданно опешил. Рей вздохнула. — Присядьте, пожалуйста. Я... — Она запнулась. — Нам нужно поговорить. Вчетвером.
Как во сне, повинуясь мягкой, но настойчивой просьбе матери, два брата преодолели небольшое расстояние, которое теперь служило последним и самым слабым оплотом перед неизбежным. Четверо заключили небольшой котацу в круг, впав в тревожное ожидание. Фуюми, Нацуо и Шото в напряжении смотрели на понурившую голову мать, которая явно собиралась с мыслями, тем самым лишний раз показывая, что разговор будет очень серьезный.
— Я до последнего момента не хотела, чтобы дело дошло до такого, — произнесла Рей. — Но у меня не остается выбора. — Ее голова поднялась, а от изменившегося взгляда ее дети едва ли не отпрянули из-за осуждения, которое ледяной водой обдало их. — Мне было бы не настолько больно, если бы мою семью разрушал кто-нибудь посторонний. Уж лучше бы это был какой-то незнакомый мне человек, а не мои же дети.
У троих от лица отлила краска, а чьи-то бирюзовые глаза стали блестеть от появляющихся слез. Не так давно утратившая надежду на лучшее Фуюми раньше братьев вникла в ситуацию и теперь была готова провалиться под землю. Рей нежно накрыла ее руку своей прохладной ладонью, приободряя ее, и смотрела на сыновей, выражение лиц которых тоже было сконфуженным. Казалось, что они только что проснулись от затянувшегося гипноза, под которым творили зверские вещи, и теперь пребывали в огромном шоке от содеянного, не веря в действительность.
— Я не хотела возвращаться, — продолжила женщина. — Все эти годы, проведенные в психлечебнице, я лелеяла надежду однажды вернуться домой, к своей семье, и начать все сначала. С вашим отцом, с вами — начать новую жизнь с чистого листа, а старую страницу скомкать, выбросить и забыть. Забыть навсегда, как уродливый кошмар. Это было моей мечтой все двенадцать лет, которая умерла, столкнувшись с реальностью. — Фуюми уже едва сдерживала рыдания, опустив пунцовое лицо со стыда, а суженные радужки парней, лишенные всякого осмысления, тряслись, не в силах поверить, что они слышат эти страшные слова от той, кого они любили всю жизнь. Рей самой хотелось плакать. Она хотела заплакать от мысли, что она осознанно причиняет боль своим детям; она хотела заплакать от мысли, что все дошло до таких крайностей; она хотела закричать и не замолкнуть, пока все происходящее, черт возьми, не закончится. — Годами раньше я была того же мнения. Я придерживалась мысли, что он является корнем всех наших бед — и так оно и было, — но прошло слишком много времени, чтобы все осталось неизменным. — Тяжелый взгляд, что остановился на плачущей дочери, скользнул по Нацуо и Шото. — Отец пытался поладить с вами. Да, я знаю, что он совершал ошибки в прошлом; я знаю, каким человеком он был раньше, но сейчас я вижу в его глазах лишь боль и одиночество. Почему вы не хотите дать ему шанс на исправление? Почему вы в упор не замечаете его попытки исправиться и стать для вас любящим отцом? — Вторая рука слабо сжалась в кулак и прижалась к ее хрупкой груди. — Каждый человек ошибается, герой он, злодей или кто-либо еще, и это нормально, это жизнь. Ошибки простительны, тем более если они исправимы.
— Исправимы? — голос Нацуо дрожал от шока и неверия. — Он замучил... убил Тойю, свел тебя с ума, доведя до такого состояния, что ты обожгла Шото! Как после такого ты можешь говорить, чтоб мы его простили?
На этот раз опешила Рей, но ожидаемых слез не последовало. Даже удивление было слабо выражено, отчего создавалось ощущение, что она учла случай со старшим сыном и ждала такого аргумента.
К огромному удивлению Нацуо.
— Я знаю, — ответила она чуть ли не безразличным тоном. — И с болью в сердце я готова простить ему даже эти грехи, потому что я не хочу потерять и вас. Тогда я этого уже не вынесу.
И вновь повисла плотная тишина, а трое ощутили, как их снова загнали в угол.
— Сейчас отец на работе, — сказала Рей. — Он хотел выяснить что-то насчет Реисэцу. Такая уж у него нелегкая работа, милый, — последние слова скорее было обращены к Шото, потому что Рей заметила его гримасу злобы. — Он обучил не один десяток героев, которые стоят на страже порядка и безопасности в стране и точно не заслуживает, чтоб его же дети обращались с ним так бесчеловечно. И я знаю, я верю, что вы тоже его простите, если вы действительно хотите, чтоб наша семья прожила остаток жизни счастливо, ведь путь к счастью и миру лежит через прощение, умение отпустить и забыть прошлое, насколько бы ужасным оно ни было.
Фуюми всхлипывала; Нацуо и Шото не смели поднять свой взгляд на мать, словно всерьез нашкодившие мальчишки. Рей сидела, грустно смотря на своих детей.
— Нельзя копить в себе боль и обиды, — продолжила она, — иначе ты отравишь себе этим сердце и душу и потеряешься навсегда. Я хочу, чтоб вы все изменились. Ради семьи, ради нашего же счастья изменили свое отношение к отцу. — И предательская слеза скользнула вниз по щеке. — Разве я многого от вас прошу?
Сломавшись полностью, Рей Тодороки горько расплакалась.
