Академия героев. Эволюция

      Он даже рот открыть не успел, как по ту сторону линии Старатель требовательным тоном приказал (именно приказал, а не попросил) незамедлительно явиться к нему в кабинет, словно тот уже давным давно находился в его подчинении, как какой-нибудь офисный планктон. Ничего удивительного, что после такого язык стал чесаться послать эту высокомерную шишку исследовать влажные глубины, но, слава всему святому, мозг сработал раньше, притормозив будущий град мата (именно мата. Будучи вымотанным донельзя, невозможно следить за выражениями, кто бы там тебя ни раздражал) и дал понять, что из такого неожиданно развернувшейся перед ним ситуации что-то путное да выйдет.       Однако подростковая упрямость стоически настаивала, чтоб он просто так ему не подчинялся.       Реисэцу встал, обожженной рукой продрав сонные глаза с очень заметными подводками, и посмотрел на не спящего Рекса, глядящего на него с вопросительным любопытством. В утреннем полумраке глаза щенка, казалось, чуть подсвечивались — в них отражались глаза хозяина.       Нежно почесав его голову (Рекс ответил двумя кроткими поцелуями, коснувшись руки кончиком языка), Канхьо поплел в лоджию, явно прихрамывая от бессилия. Каждый шаг давался с большим трудом, все естество вопило, требуя хотя бы часа покоя, но молчание холодной рациональности оказалось громче протестующего против еще одной вылазки разума. Скорее из детской вредности, чем из нужды, Канхьо стал заваривать себе кофе — так, как он это делал, когда он пребывал в одиночестве и полной уверенности, что никто его не видит.       Из красных пальцев, на которых даже ногти навряд ли бы стали расти с прежней скоростью, взвились нитки холодного белого пара, не растворяясь в воздухе. Извиваясь и шипя, они змеились в пространстве и тянулись к разным кухонным утварям: одна обвилась вокруг ручки шкафчика, превратила конец в лед и открыла, после чего проделала с банкой Абсолютного кофе то же самое и насыпала в диковинного вида термос-кружку (подарок от Деку), которая поставила рядом с газовой плитой другая нитка стужи; третья заморозила ручку закипающего чайника, расположив его во власть криокинеза. Когда кофе был заварен, нити сложились в один сплошной белый поток холода, который своей ледяной хваткой взялся за кружку кофе, остужая его, и поднес к губам сонного парня, что все это время стоял, не шевелясь, вытворяя эти осьминожьи махинации уже в который сотый раз (за «кадром», конечно же).       Первый глоток отозвался привычной горечью и каким-то мягким подобием удара, который происходил внутри его головы: норовящееся ускользнуть от него сознание железно засело обратно в мозг, возвращенное кофем адской крепости на неопределенное время.       Пользуясь этим, Канхьо вернулся в свою комнату, мелкими глотками лишая термос-кружку содержимого, с целью найти что-то более подобающее для встречи с самим       (ты тупая высокомерная бичара я тебя нахрен ненавижу)       Героем №1, потому что этот тонкий черный пиджак, брюки и футболка на нем как минимум помялись, да и выглядели они, ну, непрезентабельно, знаете ли. Поэтому выбор пал на другие брюки, потемнее и тоньше, и черную рубашку, которая была на нем при их бое осенью.       Что ж, после одежды пришло время привести самого себя в порядок. В ванную он не пошел — проявил хотя бы капельку милости, и создал небольшой зеркально-гладкий ледок, в котором он без проблем видел свое отражение. Одной рукой держа лед в пространстве, второй он проводил необходимые манипуляции — выпускал из кончика указательного пальца напористую, но короткую струю мороза, которая разбивалась об его лицо, едва заметно обволакивая кожу. И пусть вторая сила не позволяла первой навредить ему, она не распространялась на такие мелочи, как сужение пор, из-за чего кожа лица визуально становилась чище и светлее. И, конечно же, во время всей этой (сугубо мужской и присущей подросткам современного поколения) бьюти процедуры, без которой он из дома даже мусор выбрасывать не выходил, под глазами красовались наполненные лютым морозом льдинки, призванные для удаления мешков под ними. В самую же последнюю очередь он стал приводить в порядок растрепавшиеся волосы, белизна в которых пусть и едва, но стала превращаться в заурядную черноту брюнета. Мысль вернуть шевелюре привычную укладку быстро потеряла свой блеск из-за внезапно озарившей его идеи опробовать этот интересный трюк с причудой, которую по чистой случайности подал ему Фьюису Хьоуга, но с чуть более широким размахом. Красные после жуткого ожога пальцы скрылись в белом дыму стужи и, подобно граблям, нырнули в черно-белые локоны, оттягивая их назад. Сначала макушка, потом — пряди на висках. Результат был хорошо виден уже с первого прохода по волосам: они получили подвижную, но в то же время надежную фиксацию, отчего наполовину блестящее снежинками лицо полностью выставилось на всеобщее обозрение, даже без ущерба объему. И до чего же все было легко, доступно, находилось прямо под самым носом, если не ближе, и из-за этого не замечалось. Куда лучше всяких лаков, восков, глин и солевых спреев, на которые Канхьо даже не смотрел. Из химии лишь средства по уходу за домом, зубная паста, шампунь и депиляционные крема. Во время процедуры укладки в мозгу всплыли различные варианты новых причесок, но мгновенно было принято решение повременить с такими серьезными решениями изменения имиджа. Пусть пока будет такая нехитрая прическа (которая, надо признаться, у него чисто случайно вышла официальной, для важных встреч по типу грядущей), в которой от старой остался пробор на правой стороне черепа, и небольшое дополнение в виде текстуры и сверкающих из-за крошечных льдинок черно-белых локонов.       Да еще и от такой фиксации можно легко избавиться что причудой, что водой, просто смыв, ну что за диво дивное!       А также можно в будущем придавать вот такое положение волосам, когда на нем будет его геройская форма, но с уже явным наличием причуды в них, в виде заметного льда на локонах. Почему нет? Это даже будет смотреться очень эффектно, главное не забыть об этом.       Канхьо довольно ухмыльнулся, увидев, что на подготовку и на размышления он потратил чуть более двадцати минут. Можно было, конечно, пойти и хотя бы ополоснуть голову водой, без шампуня, просто чтобы заставить Старателя потомиться в ожидании еще дольше, но этого не требовалось, потому что этот хитрый трюк с причудой обеспечивал не только послушные локоны, но и их визуальную чистоту, превращаясь в своего рода сухой шампунь. И если Фьюису в будущем это аукнется ранним выпадением волос, то Канхьо ввиду иммунитета от холода такое не грозит.       Ледяное зеркало и патчи превратились в тяжелый белый дым, который закружил над Рексом, глядящим на происходящие с хозяином перемены с озорным любопытствов, и превратился в крохотные ледяные блестки, которые покрыли черную макушку щенка. Снова почесав его на прощание и обещав поскорее вернуться (Рекс — Канхьо был готов поклясться в этом — его понял, после чего лег обратно на свою лежанку), Канхьо взял ключи и, обувшись, вышел из квартиры, заперев дверь.       Уже там, внизу, он почти сразу увидел черный бронированный джип, за рулем которого сидела одна из подчиненных Старателя с огненными зеленоватыми волосами — Мо Камиджи, или Жжение, которая откровенно скучала в ожидании Реисэцу, но, заприметив его, расплылась в улыбке, демонстрируя восемь острых клыков (по два клыка на том месте, где у обычного человека растет один), и помахала ему рукой с заостренными ногтями.        — Эй, а вот и он, — стала «представлять» его Жжение, — главная звезда Фестиваля этого года — Реисэцу Канхьо. Утречка тебе, дружок! Давай, залезай, Старатель ждет вас.       «Вас?» — но вопрос Канхьо тотчас же исчез, когда он открыл дверь джипа и увидел там явно сонную Куродори. В том же платьице и с сумкой, в которой она впервые встретила своего кумира на Культурном Фестивале, но с очень уставшими глазами, она посмотрела на Канхьо и попыталась живо его поприветствовать:        — Доброе утро, сэмпай!       Канхьо поприветствовал ее тоже, пытаясь звучать настолько приветливо, насколько это было возможно в его состоянии (то бишь почти никак) и забрался в салон, усевшись в пассажирское сиденье из явно дорогой (и огнеупорной) черной кожи и закрыв за собой дверь. Нос стал ловить запах ароматизатора для машины, который едва ли можно было назвать приятным. Джип тотчас же завелся и тронулся в путь, держа курс в геройское агентство Энджи Тодороки, который хотел лично встретиться с двумя подростками. И если ситуация с Майясо Куродори, которая явно волновалась, была понятной из-за ее мощной огненной причуды, вопрос касаемо Реисэцу все еще оставался открытый…       Хм, а хотя, кое-какие догадки были.       Казалось, эти раздумья, так и не успевшие развиться и приобрести более-менее логические очертания, вернули сгущающиеся облака сна, гоня прочь кратковременный эффект от выпитого кофе.        — Не хочу тебя пугать, Реисэцу, — появившиеся было мысли о короткой дремоте в дороге превратились в прах с щедрой подачи Жжения, решившей завязать с ним разговор. Краем глаза уловив зеркало заднего вида, Канхьо поймал на себе взгляд водителя, — но на стажировке тебе будет очень несладко… Также, насколько я знаю, она у тебя первая? Ведь ты перескочил первый курс и сразу оказался во втором.       Реисэцу молчал, надеясь, что она угомонится.       Но она продолжила:        — Знаешь, я даже толком не знаю, с чего начать…       (Христа ради молчи…)       …потому что ты сегодня показывал себя на высоте несмотря на эту измотанность, которая была на твоем лице буквально весь день, и на откровенное покушение Заинеу, но это все зачеркивается твоим чересчур жестоким способом поквитаться с Бакуго Кацуки и напрочь — слышишь? — НАПРОЧЬ стирается твоей последней выходкой во время битвы с Тодороки. Жертв бы не было в любом случае, и все это знают, потому что как минимум Деку и Старатель спасли бы там всех, если б у Шото Тодороки не хватило сил на уничтожение айсберга, но для тебя это ничего не решает. Если тебе крупно повезет, то люди долгое время будут тебя недолюбливать и опасаться, зная, к каким сомнительным методам ты готов…        — Мне все равно, — будь он менее уставшим, то сумел бы придать тону больше твердости, но в этот раз это прозвучало как жалкая попытка заткнуть ее. Голова начинала гудеть от ее болтовни, а впереди еще Бог знает сколько времени торчать у Старателя.       Хотя, ложью ведь от сказанного и не пахло.       Неужели тогда, еще зимой, когда у Шото началась истерика ввиду второй разлуки с матерью, он так сильно удивился тому, что ему так по-человечески стало его жалко? И потом тоже, в парке, когда после разговора с Текой Тодороки он расплакался от с головой накатившей безысходности?       Он вспоминал себя, в замешательстве от новизны испытываемого чувства, которое сейчас воспринималось как само собой разумеющееся, и все остальные вытекающие ощущения в виде желания отгородить, защитить и успокоить — скромного, но яркого букета из таких чувств, что начинал расцветать в нем давно, включая сегодняшний, еще не закончившийся день, каждый раз, когда он вспоминал или видел Шото, ради которого ему было совсем не жалко пожертвовать своей победой, репутацией, карьерой, счастливой жизнью…       Воспоминания о нем гонят прочь закипающее раздражение; воспоминания о нем окрашивают красками смысла его отличные от привычных ему норм поведения действия, которые вызывают негодующие вопросы у непросвященных душ; воспоминания о нем дают понять, как сильно за эти несколько месяцев учебы в Юэй он успел полюбить нелюдимого, несчастного Шото, с которым жизнь обошлась так жестоко.        — Ты такой смешной, когда сердишься, — сказала Жжение, потревожив всплывающие в памяти моменты с Тодороки.        — Сэмпай? — теперь уже подключилась Куродори. В голосе слышалось неподдельное беспокойство. — Как твои руки?       Канхьо безразличным взглядом прошелся по искалеченным конечностям, но ничего не сказал. Просто вяло вертанул подвижной, красной рукой: «Пойдет».        — Это было так страшно, — продолжила Куродори. — Я уж было подумала, что ты полностью превратишься в лед…        — Рензу очень точно сопоставливал некоторые моменты с тобой и с диснеевской королевой, — безобидно, но ехидно подметила Жжение, после чего по салону пробежался ее почти истерический смешок, больше похожий на кряк. — От этого образа тебе будет очень трудно избавиться, уж поверь мне. Ко многим героям липнут клички и ассоциации, базируясь на самые разные источники, почти со времен учебы и появления на экранах во время Фестивалей, это уже как традиция на каждый год. О! А также не забудь о той ведьме льда из мультика про феечек, именем которой тебя назвал сынишка Старателя. — Невнятный кряк. — Кстати, я в толк не возьму, как тебе удалось пробиться к нему в друзья, до этой холодной недотроги. Вы, парни, словно знакомы всю жизнь.        — Это наше с ним дело, ясно? — откуда появились силы на более яркую, даже в какой-то степени ревнивую реакцию на вопрос героини, бестактность в которой внаглую перелезала личные границы, было совсем непонятно.       А…       Минутку.       Он только что своим резким ответом с уточняющим местоимением окончательно подтвердил двум живым душам, что у них с Тодороки Шото самая настоящая дружба, исключающая даже третье лицо?       Что ж, ладно, хотя бы отвяла от него, что уже радует. Однако нервы все еще стоят торчком из-за осознания собственной оплошности. Почему-то не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о таком от кого-то из них, или это он в силу непривычной дружбы хоть с кем-то счел это достойным сокрытия от посторонних?       Вполне возможно, потому что он уже начинал мало-помалу не узнавать себя — слишком большим получался контраст с тем прежним «им», пусть эти перемены и вступали в силу полностью лишь в компании одного человека.       Остаток пути прошел в молчании. Дремота не приходила, и Канхьо краем глаз ловил на себе ехидный взгляд Жжения. Побесила его, сучка, и теперь откровенно довольствуется проделанной работой.       Спустя небольшой промежуток времени они приехали до места назначения, и, выйдя на тихую улицу, в которой очень скоро вновь должна была закипеть жизнь, Реисэцу и Куродори увидели на фоне светлеющего неба исполинских размеров небоскреб. У девушки в одночасье задрожали колени от волнения. Она была здесь множество раз, но только в изобилующих дерзостью мечтах, в которых Старатель,       (Она в очередной раз успешно справилась с миссией, которую ей доверил сам Старатель. Причем справилась она просто блестяще, даже не вспотев, и при всем при этом не допустила ни малейших разрушений и смертей. Так что она гордо, буквально лучась силой духа и самоуверенностью, шла обратно к своему боссу, торопя кучку плохих, нуждающихся в наказании, плохишей, которые, связанные цепями и наручниками, покорно шли за ней, понурив головы. Они не посмеют даже попытаться сбежать, ведь перед ними не обычный герой какой-то, а сама МАЙЯСО КУРОДОРИ, которой не составит труда снова их поймать и на этот раз ощутимее надавать им лещей, этим плохим плохишам. Так что они идут за ней в геройское агентство Энджи Тодороки, который ждет ее у самого входа и смотрит на нее с нескрываемым восхищением и гордостью. Он отдает приказ одному из своих подчиненных, чтоб те взяли у Куродори плохишей и отправили их в Тартар, а потом, во всеобщее услышание благодарит ее за проделанную, бесценную работу, ибо этих людей не могли поймать довольно долгое время. Предварительно собранные герои Старателя слышат это, завидуя, радуясь, поражаясь, беря с нее пример. Она довольно усмехается, услышав такие приятные, но ожидаемые слова, а потом небо разрывают огненные причуды — фейерверк в ее честь, в который сложились все огненные причуды, и среди них гораздо лучше и эффектнее выделяется причуда Старателя, который громко, непрерывно горланит, как он ее ценит. А потом показывается Шото Тодороки, признается ей в любви и…)       которого она обожала почти все свои годы жизни, сердечно приветствовал ее и с неподдельной гордостью объявлял перед всеми своими подчиненными, закипающими от зависти, что она — его правая рука, что он бесконечно дивится ее талантам и силе, что она красотка, тра-ля-ля…       А теперь она должна была посетить это геройское агентство вживую, и ой как не хотелось удариться лицом в грязь перед кумиром.       Канхьо стоял, сонно смотря на нее, трясущуюся. Попытка заговорить с ней привела к очень резкой вспышке в виде мгновенному визгу и диким озираниям по сторонам с запинающимися       (д-да да сэмпай я в-в порядке просто нем-много устала да ха ха ну так что сэмпай плюс ультра пошли?)       объяснениями своего выходящего за рамки нормы поведения. Хоть едва заметно, но Канхьо тоже нервничал, даже к своему удивлению, пусть и догадка, по какой причине Старатель позвал его, окрепла, а осознание, что Куродори покинет это строение немного раньше него, пришло как нечто прилагающееся.       Латинская буква «E» — первая буква его английского геройского прозвища «Endeavour», — вычурно объятое оранжевыми языками пламени, красовалось над главным входом в агентство. Куродори и Реисэцу нетвердой и медленной походкой стали приближаться к нему в сопровождении Мо Камиджи.        — Шире шаг, Реисэцу, — Канхьо и вправду отставал от Куродори, но он все равно расслышал в голосе Жжения дразнящие нотки. — Старатель вас обоих заждался. И, Бога ради, не вздумай сейчас где-нибудь потерять сознание. Это будет как минимум очень неуважительно по отношению к нему.       Сил злиться не было. В груди что-то сжималось, как пружина, и Канхьо точно не знал, что случится, если она вдруг разомкнется, но с ним точно ничего хорошего, потому что он чувствовал себя абсолютно выгоревшим. Не будет даже криков и матов — просто провалится в темноту на ближайшее время, и то в лучшем случае. В таком состоянии анализу не предовалось совершенно ничего — его переутомленный мозг отказывался воспринимать происходящее полностью и лишь кое-как держал организм в худо-бедной бодрости. Канхьо шел, медленно, шатался, и прилагал усилия не потерять равновесие. Перед глазами все плыло и кружилось, напоминая очень беспокойный сон, и в них стало по-настоящему рябить, когда двери открылись, выпустив наружу какую-то противную жару, что ударила в лицо.       (…сэмпай…)       Канхьо уронил голову на грудь, зажмурившись и пытаясь прийти в себя. Легким внезапно стало недоставать воздуха. Левая рука прильнула к правой, которая все еще представляла из себя лед. Резкая прохлада в ладони отрезвила ум, но не смогла прогнать эту одышку. Хорошо хоть какой-то источник спасительного холода есть — рука, которая ни в коем случае не растает, ибо причуда автономно защищает этот лед (и почему-то фиксацию), которой скоро вновь стать плотью и кровью.        — Прости, совсем забыла о твоей повышенной уязвимости к жаре, — сказала Камиджи. На какое-то время ясное восприятие реальности к нему вернулось, стоило приложить правую руку ко лбу. — Теперь лучше зайдем в лифт, и поскорее, пока тебе снова не поплохело.        — Сэмпай, ты в порядке? — обеспокоилась Куродори, которая, казалось, не чувствовала, что воздух тут чересчур горяч.        — Давай уже покончим с этим, — ответил Канхьо на эти слова, вызвав одобрительную ухмылку у Жжения.       (Реи. Реисэцу?)       (Он позвал ЕГО?)       (У него лед а не огонь!)       (Что происходит вообще…)       Канхьо не заметил, как они прошли мимо офисного угла, где подчиненные герои Старателя трудились круглые сутки (по сменам, конечно) ввиду высокой загруженности работой. Перешептывания героев не удивили — все-таки, в агентство огненных героев, словно белая ворона, нарисовался человек с причудой не просто иной, но диаметрально противоположной, причем верховного типа.       Как бы то ни было, Канхьо на это было все равно. Думать над этим он будет потом, если вообще вспомнит. Камиджи жестом пригласила двоих к лифту, который уже начинал открываться.        — Ковыляй сюда скорее, — сказала она. — Тут прохладнее, и… Черт, пожалуйста, Реисэцу, сделай лицо попроще, а то ты как будто под чем-то.       И одновременно с этими словами для Канхьо появилась урна, где можно было выплеснуть всю копившуюся в нем желчь.        — Пошла нахер, — вместо твердого посыла вышел жалкий лепет, но хоть какой-то захудалый эффект он возымел. Камиджи встрепенулась от такого хамства, но наконец заткнулась, а Канхьо, ощутив слабое, но внезапное облегчение, подумал, что, придя домой, он проспит куда дольше, чем думал…       Если он не вырубится раньше этого времени, что было очень вероятно.       Камиджи не соврала, в лифте действительно не пробирался этот жар, что царил в коридорах агентства, так что самочувствие Канхьо, пока они поднимались, мало-помалу стала возвращаться хотя бы в некоторую норму, игнорируя слабое тепло, шедшее с волос Камиджи. Одышка прошла, мир перестал представлять из себя плохо настроенную карусель, однако поневоле он стал опираться левой рукой о стену лифта.        — Я даже представить себе не могла, что когда-нибудь окажусь здесь, — начала разговор Куродори. Воодушевление в ней вытеснило явную усталость. — Вживую! Я надеюсь, что я не сплю.       «Я отдал бы за час сна все свои кровно заработанные на статуях деньги», — подумал Канхьо, поборов желание метнуть в нее укоризненный взгляд. В таком состоянии услышанное казалось откровеннейшей чушью.        — Лучше настройся на то, что тебе придется из кожи вон лезть, чтоб оправдать его выбор, — сказала ей Камиджи. — Старатель очень не любит, когда его ожидания касаемо стажеров терпят крах.        — Я буду стараться! — сжав кулаки, сказала Куродори. — Я буду для него лучшей!        — Вот такой запал мне нравится, — одобрительно усмехнулась Жжение. — Твоя причуда довольно мощная. Он как-то даже говорил, что, увидев тебя, вспомнил один случай многолетней давности, когда на какой-то улице стало полыхать дерево. И это была явно чья-то причуда, потому что огонь был ярко-зеленый.       Куродори смотрела на Жжение сначала с непониманием, а потом покраснела так густо, что героиня опешила.        — Эй! Эй! Все в порядке?       Но Куродори не слышала ее, поглощенная тем стыдным воспоминанием, когда проявилась ее причуда.       Она, семилетняя, теплым летним вечерком вышла во двор поиграть с друзьями. Дети договорились поиграть в прятки, а Куродори водила. Но как только она стала жмуриться, прислонившись о дерево, ее ладони вдруг ярко зажглись зеленым. Огонь перекинулся на дерево и занялось им, а паникующая, рыдающая от лютого испуга девочка, что трясла руками, пытаясь стряхнуть огонь, тотчас же загорелась и осталась совершенно голой. Огонь не тронул ее, но мгновенно уничтожил одежду, и она на глазах у всех детей и взрослых побежала домой, заливаясь горькими слезами стыда и страха.        — П-плюс ультр-ра… — повторила она, запинаясь и пытаясь прогнать это чувство. Старатель, скорее всего, уже давно сопоставил факты. Оставалось надеяться, что он не будет знать о таких подробностях или хотя бы сделает правдоподобный вид, что не знает, а то спокойно спать она не сможет, сегодня уж точно.        — Точно все в порядке? — спросила Камиджи. — Тебя как будто сейчас удар хватит.        — Нет, я в порядке. Просто… нервничаю, вот и все. — Она быстро перевела взгляд на Реисэцу, который, прислонившись к стене, пытался не заснуть. По выражению его открытого лица, частично покрытой снежинками, было понятно, что его тут нет — оболочка без чувств, совсем как настоящий лед.       Как только лифт, который, казалось, поднимался целую вечность, открылся, трио вышло в короткий коридор, освещенный лампами накаливания. Правую стену занимало огромное панорамное окно с видом на все еще сонный город, пока левая стена была голой, не считая ламп на ней, а также горшков с диковинными, явно дорогими растениями, что рядком закрывали собой ее всю. Прямо напротив лифта были массивные двойные двери из лакированного красного дуба с позолоченными дверными ручками, к которым вела коричневая красная дорожка.        — Я вас провожу внутрь, э… Куродори? — Жжение вновь обратила внимание на брюнетку, лицо которой мигом побледнело. Она тряслась, как осиновый лист на ветру.       (!!!ЧЕРТЧЕРТЧЕРТЧЕРТ!!!)       Трясло от волнения.        — Я в-в порядке… — стуча зубами, сказала она, показывая ей большой палец с явно натянутой улыбкой на лице.       Они прошли небольшой коридор во главе с Камиджи, которая безапелляционно открыла двери, не удосужившись постучаться — босс, огни на котором бросились им в глаза в первую очередь, ждал ее, так что смысл в таких церемониональностях отпадал. Канхьо приятно удивила прохлада, что царила в кабинете, что по большей части был пуст: низко нависшая, габаритная пятиэтажная люстра, что не горела за ненадобностью, огромный ковер с замысловатым узором и скромная мебель в виде стола, кресел и диванов. Еще два кресла стояли прямо перед рабочим столом Энджи Тодороки, любезно приглашая двоих на приятную беседу с уважаемым и всеми любимым Героем №1, который вдобавок был примерным отцом, хорошим мужем и просто всеми почитаемым человеком.       Огни на нем погасли, как только в кабинет зашли двое. Камиджи сдержала свое слово и удалилась, выполнив поручение, и напоследок крикнула начальнику явно фирменное: «Зажигайте!». Как только двери в кабинет Старателя закрылись, а Реисэцу с Куродори остались с ним наедине, Старатель, недолго думая, изрек:        — Присядьте, дети, — и ленивым, неполным жестом указал на сидельные места перед собой, вернув положение рук: локти на столе, одна ладонь покоится на тыльной стороне второй, отчего половины лица не видать. У Канхьо от царящей тут прохлады (все-таки, Старатель перегревался, так что средств на кондиционеры он не пожалел) немного устаканились головокружение и одышка, но потом пришло осознание, что через очень короткий промежуток времени у него от измотанности просто откажут ноги, и в лучшем случае дело ограничится только нежелательным падением без отключения, после которого встать будет очень затруднительно.       Куродори с каждым следующим шагом все больше и больше начинала походить на призрака: слишком велико было испытываемое волнение, которое тугим прутом скручивало живот. Попытки показаться перед кумиром стойкой и уверенной девушкой давным-давно пошли трещинами, обнажив ее такой, какая она есть: скромная, неловкая и чуть легкомысленная. Но при всем при этом очень целеустремленная.       Наконец, когда двое дошли до Старателя и присели на удобные, тоже огнеупорные кожаные кресла (Канхьо всеми силами попытался не плюхнуться и не издать натужный выдох, но с первым он справился с сомнительным успехом), Реисэцу увидел на столе у Старателя роскошной формы штоф, почти наполовину полный красно-коричневой жидкостью. Накатившее с головой отвращение не удалось скрыть полностью, а внезапное желание просто стремглав умчаться отсюда подальше было почти непреодолимым. Старатель же, пусть и будучи под градусом от этой огненной жидкости, увидел некоторые перемены в лице Реисэцу, но ничего не сказал, а просто убрал по непонятной всем причине напрягающий для кое-кого фактор, во второй раз вызвав у него всплеск уважения, что довольно сильно контрастировал с растущим внутри недовольством.       После раздавшегося звука закрывающегося шкафчика Канхьо заметно успокоился, пусть и не полностью, а Старатель продолжил молча сидеть и глядеть то на одного человека, то на второго, словно чего-то выжидая.       И в таком напряженном ожидании трое провели около минуты.        — Надеюсь, что вы понимаете, что я потревожил вас в такое время не по пустому делу? — спросил Старатель, не меняя положения рук, и Канхьо явственно уловил, что этот вопрос больше был адресован ему. Убедился бы еще больше, если б Энджи Тодороки мимолетом посмотрел на него.        — ДА! — ответ больше был похож на нервный выкрик, и, поняв это, Куродори стыдливо прижала ладонь ко рту, поймав на себе чуть удивленный взгляд Старателя. Девушка снова стала заливаться краской. — Д-да, Старатель… Тодороки-сан… Все в порядке. Мы… То есть… Я… совсем не устала, так что не переживайте. — Губы сжались, лицо сделалось полностью пунцовым от дикого стыда за себя.       «Заткнись, дура. Просто заткнись и постарайся не опозориться еще больше».        — Элементарное нахождение здесь уже должно было дать вам понять это, — продолжил Старатель, смотря на юную леди. Отведя от нее взгляд, он посмотрел на Канхьо. — Реисэцу, ты ведь понимаешь, почему ты находишься здесь?        — Понимаю. — Канхьо кивнул, но вяло. — У меня всю дорогу уши горели.       Рядом послышалось хихиканье. Двое посмотрели на источник звука и обнаружили силившуюся подавить смех брюнетку, все еще красную. Ей это удалось, как только она ощутила на себе два взгляда, давших ей понять, какой идиоткой она сейчас выглядит в такой серьезной ситуации.        — И что ты стал первым исключением из моего правила, что касается причуд? — задал второй вопрос Старатель, игнорируя каламбур, но на это Канхьо не отреагировал. — Я всегда звал на стажировки студентов, которые обладали тепловыми причудами, так что я думаю, тебе это должно польстить. — Но лицо напротив не изменилось. Старатель вздохнул. — Должен сказать, Реисэцу, что разговор в основном будет о тебе, но сначала я поговорю с Куродори, — и девушка от упоминания своей фамилии оледенела от нервов. — Наверное, ты помнишь, что я сказал тебе, юная леди, еще на Культурном Фестивале Юэй. Правильно? — Рваный кивок. — Твоя причуда действительно довольно мощная, и я хочу, чтоб ты прошла стажировку у моих героев. Выбор в любом случае за тобой, но на твоем месте кто угодно бы согласился на это. Я прав? — Вновь рваный кивок, обозначающий согласие. — Хорошо. Теперь к тебе, Реисэцу. — И тогда Старатель изменил что выражение лица, что положение тела: руки опустились, полностью открыв изуродованное шрамом, шедший с головы, лицо, на котором двое заметили плохо сдерживаемую злобу. — Я вынужден сказать тебе, что твои дерзость и откровенное неуважение к заведомо старшим тебя людям выбивают землю из-под ног. Ты ведь знаешь, о чем я?       Никаких изменений в полуобмерзшем лице, но на втором, девичьем, застыло выражение страха.        — Я не буду говорить о том, что тебе хватило смелости повысить на меня голос и вызвать на бой несколько месяцев тому назад — ты извинился за это, и эту тему мы закрыли… — Сердитое лицо мужчины стали облизывать языки пламени, создавая очертания привычных пылающих бороды и усов, но те быстро гасли по воле Старателя. — …Но меня приводит в бешенство, что ты, чертов сопляк, намеренно мне проигрывал в угоду своему плану. И даже то, что ты был ослаблен после моей огненной клетки и огонь тебя банально пугал ввиду особенности твоей причуды никак не оправдывает тебя, слышишь?! Стоит ли упоминать, что совсем недавно тебе также хватило наглости атаковать меня на глазах у всех, когда я прибыл остановить тебя от причинения особо тяжкого вреда Бакуго Кацуки?        — Вот, значит, как! — откуда нашлись силы, чтоб вот так возмущенно вскочить и скрыть внезапное головокружение было неясно, но ожидаемое впечатление на Старателя было произведено — изумление, или даже потрясение, и это как минимум. — То есть поэтому я здесь? Из-за вашей смертельно задетой геройской гордости? — челюсти сжимались от снятой с цепей злости, но зубы предательски отбивали чечетку: от усталости напряженные мышцы лица сводило судорогами. — Это вы считаете непростительным неуважением по отношению к вам? Это вы считаете весомой причиной вызвать меня к себе? После того, как меня в полный рост насиловали ВЕСЬ ЧЕРТОВ ДЕНЬ?! Чтобы просто отсчитать?! — изо рта, сквозь сжатые зубы, валил быстро редеющий морозный дымок, который растворялся, так и не сумев ничего заморозить. — Может вы и Символ Мира, но для меня это на данный момент ничего не значит, ясно вам? Если вам больше нечего мне сказать, то я просто развернусь и уйду, — и куда более сочащимся ядом тоном, — Старатель.       В повисшей гробовой тишине глаза Энджи Тодороки превратились в пылающие гневом точки. Куродори это заметила, а потому пребывала в неописуемом шоке, едва произнеся одно-единственное слово, больше похожее на тихий писк: «С-сэмпай…», чтоб потом сильнее сжаться от ужаса. Смотреть на Старателя стало страшно из-за исходящего от него жгучего гнева, который ощутимее всякого огня опалял ее, проникая до костей и души. Мужчина быстро изменился в лице, сделавшись серьезным, и медленно поднялся, почти накрывая двоих своей тенью, которую отбрасывал состоящий преимущественно из перекачанных мышц торс. Прикованный к Реисэцу гневный взгляд едва ли не испепелял.       Но мужчина с резкостью упал (или даже плюхнулся) обратно на свое кресло, запрокинул голову и огласил весь свой кабинет громким хохотом. Это был не злой, не издевательский и не саркастичный смех, а простой, добродушный смех взрослого человека, которого искренне рассмешила выходка молокососа.        — ВОТ ЭТО МНЕ УЖЕ НРАВИТСЯ! — сказал Старатель сквозь безудержный смех, вводя Реисэцу и Куродори в полное недоумение. — ВОТ ЭТО ХАРАКТЕР!        — Что… — рассченная бровь поползла вверх по лбу, лицо приняло откровенно непонятное выражение, так что общая реакция идеально, но в комичном виде подошла для выражения всего скепсиса данной ситуации. Старатель продолжал ухохатываться еще около полминуты, после чего, чуть успокоившись, жестом пригласил голубоглазого присесть.        — Ты мне не ровня, Реисэцу, — все еще чуть посмеиваясь, сказал Старатель. Его лицо казалось чуть расслабленным из-за не сходящей с нее ухмылки. — Как и не ровня моему сыну и в принципе всем, кто обладает огненным типом причуд, раз уж на то пошло. Вот причина, по которой ты сейчас находишься у ме… — и тут он застыл. Застыл с улыбкой, внезапно сделавшейся глуповатой, потому что развернувшаяся перед ним картина своим неожиданным контрастом настолько ошеломила двоих, что не было ни малейшего понятия, как на это реагировать. — Р-Реисэцу?       Никакого ответа.       «Сдох, что ли?»       Яркая реакция забрала у него остатки сил, так что организм экстренно перешел в нерабочий режим, чтобы наскрести еще немного энергии: Канхьо, едва присев, отрубился с открытыми глазами, чуть накренив голову вправо. Для полноты картины не хватало только струйки слюны из уголка рта, исходящих от него Zzz и отчетливого похрапывания. Театральная капля пота сползла с затылка Старателя, красноречиво описав неловкость всей ситуации.        — Куродори, разбуди его, пожалуйста, — попросил Старатель. Девушка чуть поломалась, но протянула руку и потормошила Канхьо за левое плечо.        — Сэмпай? — никакого ответа. — Сэмпай!        — Я НЕ СПЛЮ! — вырвался резкий крик, что напугал Куродори, а глазам вернулась осмысленность. Канхьо сжал губы, туда-сюда мотая взглядом. — Ой…       Старатель посмеивался.        — Верим, — сказал он. — Я удивлен, что ты обошелся без матов в мою сторону. — Бирюзовый взгляд направился на девушку. — Куродори, спасибо, что откликнулась. Теперь ты можешь идти. Буду ждать тебя на стажировке через несколько дней.       Она вновь оледенела, уже в который раз покраснела от смущения и активно закивала.        — Жжение проводит тебя.        — С-с-с-СПАСИБО! — истерически выкрикнула она, и, вскочив с завидной резвостью, умчала прочь из кабинета, что аж пятки засверкали. Двери открылись, но захлопнулись в ту же секунду.       Оставив двоих.       Старатель недолго посидел, обдумывая будущий разговор, встал, вышел из-за своего стола и отошел к скрытому шторами панорамному окну, которое находилось слева от него. И только тогда, когда Герой №1 покинул свое место, Реисэцу увидел огромный портрет, что украшал почти всю стену за спиной сидящего за столом, и задался вопросом, как он мог этого не заметить сразу.       «Ты слишком вымотался, вот почему», — подсказал голос рациональности, бодрый и холодный, но все равно требующий отдыха.       Портрет он узнал. Вернее, он узнал стиль рисования, невероятно реалистичный и качественный. Такие же портреты он увидел дома у Тодороки, когда он единственный раз гостил у него этой зимой.       И художник явно ничего не знал об этой адской семейке, иначе как еще объяснить, что на портрете изображены три ребенка и родители? Причем у всех у них такой счастливый вид, будто эта семья была самой образцовой в мире, никогда не знавшей разногласий и ссор.       И еще четыре портрета поменьше, по два с каждой стороны от центрального. И на каждом нарисован член семьи Тодороки. Реисэцу даже стало неудобно. Противное чувство, как будто он без приглашения забрел в чужую семью и испортил своим присутствием царящую там атмосферу уюта и тепла, на которую судьба лишила его всех прав        — Я скажу все, как есть, Реисэцу, — подал голос Старатель. Шторы раздвинулись, так что мужчина смотрел на спящий, заметно посветлевший город, что находился под его стальной защитой. — Я позвал тебя в первую очередь из-за твоей причуды и, как тогда выразились, дара.       «Я так и думал», — подумал Канхьо.        — И только потом — из-за остальных твоих качеств, — продолжил он. Его гость заинтересовался, и Старателю, что стоял к нему спиной, не нужно было видеть его, чтобы это понять. — Насколько я знаю и вижу, ты довольно целеустремленный человек, что объясняется тем, что ты уговорил директора Незу сразу же взять тебя на второй курс. — Он выдержал короткую паузу. — В этом ты, пожалуй, похож на меня… Пусть ты и готов прибегнуть к крайним методам ради достижения своей цели.       Цель…       Челюсти снова сжались от внезапного чувства стыда. Что он сказал им четверым, когда те подсели к нему в столовой в его первый день? В открытую заявил, что он решил стать героем от нечего делать?       «Но я не мог сказать им правду. Сказать, что хочу…».       «Ты бы мог сказать, что не хочешь, чтоб кто-то еще осиротел, как ты. Это прозвучало бы правдоподобнее и убедительнее. Тебе еще повезло, что ты сумел скрыть волнение от лжи и что Иида перенес их внимание на себе своими нравоучениями».       Да, лучше бы так и сказал им.        — Не могу не поблагодарить тебя за то, что ты сделал для Шото, — вывел его из задумчивости Старатель. Эти слова он сказал чуть более смягченным тоном, и Канхьо это понравилось. Еще одна общая тема была найдена — дорогой для них обоих человек. Где-то в груди снова стало светлеть от упоминания Тодороки-младшего. Усталые голубые глаза остановились на одном портрете с изображением одноклассника. С трудом встав, он обогнул стол Старателя, подойдя поближе к нужному портрету и обнаружив больше поражающих воображение деталей, которые так точно сумели передать умелые, золотые руки художника. От счастливого вида Шото на этой работе улыбаться хотелось и ему.        — Этот бедняга заслуживает лучшего в этом мире, — сказал Канхьо, приятно удивив главу семейства. В сквозившем измотанностью голосе слышалась примесь из искренних сочувствия и понимания. — Жизнь его и так немало побила.       (Тобой)       Но мозг снова успел взяться за управление прежде, чем язык выгнулся для последнего слова.       Хотя…       Плечи Старателя на мгновение вспыхнули. Что ж, по крайней мере он сам невольно признал, что начал череду проблем в своей семье.        — Как его отец, я с тобой полностью согласен, — и даже если он испытывал злость, то мастерски это скрывал. — И это еще одна причина, по которой ты здесь. — Старатель повернулся к нему лицом. Выдержав паузу, он продолжил: — Он будет проходить стажировку у меня, хочет он этого или нет, и у меня к тебе… просьба. — Секундное раздумье. — Да, это больше похоже на просьбу.       Опираясь о стену рядом с портретом друга, он выжидающе посмотрел на мужчину, хотя это было совсем незаметно ввиду глаз, которые упрямо пытались закрыться. Однако это лицо, что буквально перед ним претерпела некоторые изменения и стало почти неузнаваемым,       (Он ведь его так любит… Он ведь все еще его отец.)       он не заметить не мог: с иссеченного едва заметными сетками морщин лица на Канхьо смотрели яркие глаза, что лишились присущих им жесткости, надменности и недовольства, отчего, казалось, со Старателя спала прижитая с годами маска, без которой он не смел показываться на людях. Взгляд изменился; это был взгляд человека, наставника, у которого за плечами колыхался огромный шлейф опыта. Он изучающе смотрел на молодое, полностью открытое лицо перед собой, уже детальнее выцепляя изменения, его затронувшие: блестящие из-за льдинок, наполовину побелевшие волосы преимущественно на правой стороне головы, пусть и явно возвращающие себе черноту и уложенные назад, такие же чернеющие обратно бровь и ресницы, и эти снежинки, которые шли от правой, сбивающим с толку образом превращенной в лед руки и перекидывались на шею, щеку, лицо, ухо, висок. Диковинные отметины покрывали и левую сторону, но заметно меньше, и снежинки «втягивали» обратно свои лучи, а лучи — разветвления, словно в обратной перемотке. Через пару дней из всех изменений останутся только обожженная рука да разрубленная бровь.       Старатель едва слышно вздохнул.        — Он не пойдет стажироваться у других героев, потому что его не возьмут, — сказал он. — Не возьмут по моей просьбе, о чем он знает, и ничего с этим поделать не сможет. Поэтому я хочу, чтоб ты прошел стажировку у меня, Реисэцу. Вместе с Шото. — И снова Канхьо ощутил, как он начинает проникаться уважением к этому человеку. — Как отец, я хочу дать ему все, что он заслуживает… А заслуживает он целый мир, с чем ты со мной согласишься. — Спокойному взгляду стало возвращаться привычное выражение вечного недовольства. — Но он меня ненавидит. — И изменился даже голос. Теперь перед Реисэцу был уже привычный всем Старатель. — И из-за нее он не видит, что я хочу наладить с ним отношения. Говоря прямо, Реисэцу, я хочу, чтоб с ним на стажировке был кто-нибудь, с кем он ладит, а ладит он с тобой, что странно, лучше, чем с теми, с кем он знаком дольше. Однако, выбор все еще за тобой, так что через пару дней я хочу услышать от те…        — Я согласен, — Канхьо безапелляционно перебил Старателя, вновь приятно удивив его. Взгляд голубых глаз был спокойный, понимающий. Он кивнул, словно одного ответа было недостаточно. — Да.       Старатель несколько секунд стоял, не меняя удивленного выражения лица.        — Ты хорошо подумай, Реисэцу, — сказал он. — Потому что я сейчас прошу тебя не только быть с ним рядом, а полноценно отстажироваться у меня. Пути назад у тебя не будет.        — Я согласен, если от этого ему будет хотя бы немного легче, — было ответом, и Старателю это понравилось. Мало-помалу они начинали понимать друг друга…       И Реисэцу, каким бы он ни был умным, не догадывался об его настоящем мотиве.       Губы Старателя растянулись в довольной улыбке.        — Я предупреждал тебя, — сказал он. — Но ты поступил довольно мудро, скажу тебе честно. Потому что для тебя это будет безопасно.       К удивлению Старателя, последнее слово не вызвало ожидаемого изумления у Реисэцу.        — Присядь, — спокойно попросил он. — Мы немного поговорим, потом я тебя отпущу.       Канхьо молча, но чуть неуклюже двинулся обратно к креслу. На этот раз попытка не упасть на сиденье вышло хуже, чем в первый раз. Старатель вернулся на свое место, смотря на него и готовясь к будущей       (промывке мозгов)       беседе.        — Начнем с того, что стажировка со мной тебе необходима, тем более с кем-то, у кого есть опыт, — начал Старатель. — Я надеюсь, ты тут и слышишь меня? — покрытое снежинками лицо закивало. Старатель удовлетворенно хмыкнул. — Уж каким бы ты ни был одаренным, ты сразу же поступил на второй курс, что говорит о том, что на стажировку ты выходишь впервые и опыта у тебя нет никакого в отличии от других твоих одноклассников. Вместе с Шото ты быстро сумеешь нагнать упущенное. Понял?       Канхьо вновь кивнул. Пусть не каждое слово попадало строго в мозг, но основную суть улавливать получалось. По крайней мере, пока что.        — А теперь касаемо твоей безопасности. Я ни в коем случае не собираюсь тебя чем-то запугать. Я всего лишь говорю тебе то, что я видел на протяжении многих лет и вижу по сей день.        — Вы имеете в виду, что после Фестиваля злодеи едва ли не объявляют охоту на некоторых студентов? — спросил Реисэцу. Старателя удивила его догадливость, а Канхьо вспомнил тот зимний день, когда он впервые столкнулся с уличными бандитами, которые собирались обокрасть старушку и прикончить ее. Как звали того главаря? Варан? Ящерица? Он лишь помнил, что его звали какой-то рептилией, но совершенно точно помнил его слова о подростках, которые учатся на героев. Что их нужно истреблять, пока те не начали представлять для таких отморозков реальную угрозу. — В моем родном городе это частое явление.        — Да. — Он знает, что происходит, так что разговор будет идти легче. — Поэтому уже тебе есть смысл стажироваться в моем агентстве, ибо ты тут гарантированно будешь как у Христа за пазухой. Можешь быть уверен, что, в отличии от великого множества других про-героев, я единственный на данный момент имею безупречную историю обучения студентов. На моем счету ни одного стажера, который перешел бы на сторону преступности, сошел бы с ума и уж тем более ни одного погибшего во время обучения. Другие, что прискорбно, имеют такие пятна на своей репутации.       Светящиеся глаза посмотрели в сторону, явно давая понять, что Реисэцу обдумывает услышанное, а у Старателя в голове внезапно очень точно и ярко всплыл образ, который он ранее терпеть не мог: улыбающийся в полной уверенности и храбрости Всемогущий в его лучшие годы, который позже сменился на молодое веснушчатое лицо с неухоженными, лохматыми зелеными волосами.       «История повторяется?» — пронеслась мысль, но мгновенно пришло осознание, что все идет в точности по плану.        — Будь уверен, что я натренирую из тебя первоклассного убийцу, — последнее слово вырвалось само, вместо слова «герой», но Реисэцу его как будто не услышал. Оставалось надеяться, что он достаточно вымотался, чтоб обратить на это должное внимание.       Но даже если он узнает правду, то что с того?       На него обратил внимание сам Символ Мира, ради него впервые переступил через свой строгий принцип касаемо причуд, который стал святым законом, предложил ему пройти стажировку не с незнакомцем каким-то, а другом, дал обещание, что он будет в полной безопасности, осталось только…        — После стажировки ты сможешь уйти куда хочешь, — сказал Старатель, — это твой выбор. Но, если ты решишь продолжить стажироваться у меня, то через год, после твоего выпуска из Юэй, ты будешь занимать у меня хорошую должность.       Сидящий напротив чуть оживился, и Старателя это порадовало. Попался на крючок… Если, конечно, это выражение уместно, когда ты никому не врешь и говоришь чистую правду.       «А ведь ты еще не знаешь самого главного, Реисэцу… Не знаешь, какие грандиозные у меня на тебя планы.»       Старатель нажал на кнопку вызова на своем столе и заговорил в микрофон, который, как и портреты его семьи, не замечался чернышом.        — Камиджи, поднимись и отвези Реисэцу домой, — приказным тоном попросил Старатель и отпустил кнопку, после чего посмотрел на подростка и продолжил уже спокойным, будничным тоном: — Ты поступил благоразумно, дав согласие, а теперь отдыхай. Хорошенько отдохни, Реисэцу, и питайся как следует, потому что тебе на моей стажировке понадобится очень много сил.       Только вернувшаяся Жжение не заставила себя долго ждать и заявилась в кабинет к своему боссу, огни на котором стали возвращаться по мере удаления от него Реисэцу. Камиджи провожала его, готового вновь столкнуться с этой удушливой жарой на первом этаже, которая жадно вгрызлась в него, словно пытаясь испепелить, стоило ему лишь выйти из лифта. Канхьо снова приложил правую руку ко лбу, пытаясь выдержать все это. Ноги откровенно подкашивались, Камиджи несколько раз останавливала его от падения и помогла безопасно, чтоб он не сломал хрупкую правую руку, залезть в машину, где она услужливо включила кондиционер, от которого, правда, не было никакого толку. Канхьо провалился в беспокойный сон, сидя на заднем сиденье, и через явные усилия заставил себя встать, когда они приехали. Камиджи не проронила ни слова… Либо он просто не слышал ее, настолько он был вымотан. Она помогла ему подняться на шестой этаж, потратив приличное время, за которое на горизонте успели подняться первые розоватые блики восходящего солнца. Убедившись, что он в состоянии зайти домой, Камиджи попрощалась с ним, после чего преспокойно, с завидной бодростью стала спускаться вниз по лестнице.       Уже дома, заперев дверь и пытаясь унять тремор, вызванный такой неожиданной вылазкой к Старателю, Канхьо, убедившись, что рука от грядущего не пострадает, после чего, едва разувшись, поплел по коридору в спальню.       Однако первый же сделанный шаг подогнулся в колене, отчего черныш с размаху отправился в глубокое забытье.       Рекс, все это время мирно спящий на лежанке, проснулся от звука падения.