Академия героев. Эволюция

      Ощущать какую-то жесткую ткань на щеке было неприятно. Так еще и чувствовал он себя откровенно придавленным, потому что попытка встать мгновенно провалилась с треском, вырвавшись изо рта едва слышным стоном.       «Да что же это, черт возьми, ТАКОЕ?!» — в голове раздался его собственный голос, который сетовал на его упрямо не желающее прийти в норму состояние, но вместо ярого возмущения он расслышал в нем какое-то безнадежное отчаяние. Конечно, это не тянуло на то, что было немногим ранее, но все равно ощущения были очень и очень неприятными.       И, словно этого было мало, откуда-то стали доноситься звуки, которые опознать не удалось, но охарактеризовать их надоедливыми получилось сразу. Веки задрожали, глаза медленно и неохотно разлепились, отчего их на секунду ослепило внезапно ворвавшимся в них белым светом, что заставило снова их закрыть и беззвучно зашипеть от недовольства.       (...)       Сонная пелена и горизонтальное расположение тела не сразу дали увидеть, что он находится у себя в прихожей,       (ав... авууу...)       причем лежит на полу. На правой щеке, походу, успел отпечататься шов ковра, что уже говорило о том, что пролежал он достаточно долго.       (Авуу...)       Это был вой. Вой маленького волчонка, и одновременно с опознанием пришло осознание, от которого он стал активнее предпринимать попытки встать.       Он голодный.       Черт, Рекс. Он забыл насыпать ему корм и оставить воду, а пролежал он в отключке непонятно сколько, оставив щенка голодным, и он, походу, был очень этим огорчен. Сколько он так скулит? И сколько он безуспешно пытался его разбудить?       Его тянуло обратно в сон, но испуг за малыша хаски и озабоченность его здоровьем придавали необходимый минимум сил. Встав, он неуклюже из-за одеревеневших мышц поплел в ванную, где находились миски для корма и воды. Искомые нашлись быстро, и, к его ужасу, оказались полностью пусты. Даже вода была вылакана до последней капли.       Ванная закружилась перед глазами когда он наклонился, но сквозь головокружение выйти обратно с нужными сосудами в коридор удалось, и без падения. Одно нажатие на выключатель прогнало темноту в его комнате. Рядом с его кроватью в лежанке отдыхал Рекс, который на резкий свет чуть сощурился, но активно завилял хвостом, едва повернув голову в сторону дверного проема. Канхьо почти кинулся к нему, положив перед ним миски и ненароком выглянув в окно — комната выходила на кухню-лоджию, — через которое не было видно ни зги: Рекс был голодный целый день. И в лучшем случае только один.       «Это сколько же я так проспал?» — пронеслась мысль, пока он судорожно искал на кухне мешок с сухим кормом и бутылку с водой.       Щенок приступил к трапезе сразу, как только миски перед ним наполнились столь вожделенным содержимым. Сначала черно-белая мордочка нырнула в емкость с водой, став живо лакать жидкость, а потом она стала активно работать челюстями и крохотными зубками во второй миске с кормом, издавая при этом смакующий звук хруста, здоровый и успокаивающий.        — Рекс... — Губы едва слышно шевелились, не издавая почти никакого звука. Канхьо стоял перед ним на коленях, нежно почесывая его макушку между согнутыми ушками. Волосы на этот раз лишились фиксации, ибо причуда на этот раз бросила все силы на поддержание формы правой руки, а потому челка сейчас падала на левую сторону чуть припухшего от сна лица. — Прости, мой милый. Как я мог так о тебе забыть.       Щенок отвлекся от трапезы, подняв на хозяина взгляд голубых глаз. Проглотив корм, он лизнул красную от ожога руку, после чего снова нырнул в миску с едой. Канхьо на это лишь вздохнул и снова выглянул в окно. На дворе явно далеко за полночь, не горят даже уличные фонари. Глаза снова стали слипаться, но ощущение грязи в волосах, на лице (особенно на правой щеке. Она покраснела и зудела от долго не меняющегося положения тела) заставляли едва ли не дрожать от отвращения. Сейчас просто необходимо зашвырнуть подальше эту приевшуюся усталость, закинуть в стирку эту мятую одежду, принять душ, после чего можно будет переодеться в удобную пижаму и спокойно заснуть до следующего дня, или даже вечера.       Взгляд сам по себе прошелся по правой руке, отметив изменения, которые уже буквально ощущались и виднелись. Волосы, если судить лишь по спадающей и чуть спутанной челке, которую пришлось подровнять после боя с Маленькой Тварью, почти полностью пришли в первоначальное состояние, до наличия в них всего одного белоснежного локона. Снежинки медленно исчезали, от них оставались только блестящие точки, ранее бывшие ими, да мелкие шестиконечные звездочки; а вот лед опустился заметно ниже локтя, теперь занимая только половину предплечья. И он ни за что не растает — лишь сломается, если кто-то будет слишком неосторожен.       Причуда...       Она уникальна. Совсем. И дело не только в том, что она является завершенной, высшей, с самого проявления развитой до всех лимитов (что станет некоторой проблемой для Старателя, однако тот обязательно подсуетится и попытается на этот раз не упустить свой шанс), которые уже невозможно пробить и тянет даже на названия Снежная Королева, Владыка стужи, Повелитель льда или околоподобные. Она живая, эта причуда. Она живет в нем самом, живет сама по себе даже без тренировок, которые необходимы другим причудам, дабы они не ослабели, как мышцы, не атрофировались и в конце не исчезли; она всегда голодна до чужих, более «мелких» причуд, но при всем при этом она полностью подчиняется ему, пусть и страсть как жаждет вырваться наружу, что проявляется в виде заморозков, тело Канхьо покрывающих, да постоянного желания носителя покрыть льдом все и вся, превращая его едва ли не в криоманьяка. К тому же она как будто обладает некоторыми инстинктами, примитивными, но необходимыми. Именно она спасла его от смертельной атаки Бакуго, отшвырнув в сторону, словно одновременно являлась его вторым эго, но это проявлялось в крайне редких моментах.       Например, как сейчас.       Правая рука ни за что не растает естественным образом, даже если он возьмет и сунется с ней под струю воды в душе. Хоть причуда жива и примитивна, но точно не полная дура: она отдает много сил на то, чтоб поддерживать этот лед, питать его холодом, укрепляя и защищая от участи превратиться в лужу, но не может при всем желании защитить от трещин (которые неизвестно как, но точно скажутся на плоти) и тем более от битья. Удача лучезарно, ярче солнца улыбнулась ему в тот давний день, когда он резко раз и навсегда перестал дрожать от холода, но всего лишь. Первая оставалась сильнее, чем вторая, это факт, ибо она, как оказалось, не может препятствовать первой вырваться наружу, пусть и справляется со своей задачей и защищает его даже от такого мороза по сей день и продолжит работать и дальше, но она все равно уступает и будет уступать в силе первой. И это не изменится. Канхьо не знал, что с ним будет, если он полностью замерзнет. Это равносильно смерти, да, но...       Но неужели на побелевших волосах и превращении в ледяную статую для него все и кончится? Вот так, по-глупому? Он думал над этим мало, потому что это случилось с ним лишь второй раз, а те давно минувшие дни он пытался вспоминать как можно реже. Сейчас ему хватает и того, что сейчас происходит.       «Ты накручиваешь себя ненужными мыслями, перестань уже и отдохни. Ты явно устал, потому что такие серьезные размышления по пустому делу явно не вписываются в твое обычное поведение».       А. Да, правильно.       Лишняя трата времени, мозговых и нервных клеток, что, скорее всего, вызвано его нынешним состоянием, далеким от нормального. К тому же, экспериментировать с этим он и так не собирался. Слишком это все опасно, слишком, так что в следующий раз он этот прием использовать не будет. Все, тема закрыта. Все, чао, идите спать.       Взгляд отцепился от превращенной в лед руки, что застыла в совсем не вписывающимся в его положение жесте: пальцы, чуть согнутые в явном напряжении, потому что прием того требовал. Он бы улетел далеко назад, если б не умение с помощью криокинеза снижать отдачу до ее полного отсутствия от подобных приемов.       Ледяная конечность мертвым грузом повисла между бедрами. Канхьо чуть выпрямился, запрокинув голову к белому потолку и зачем-то зажмурившись. Сейчас кроме идеи сна в голову лезли всякого рода мысли. Какова будет его дальнейшая жизнь? Жизнь в качестве уже полноправного студента Юэй, ее четвертой гордости (до сих пор не верится, что это взаправду), репутации среди обычного люда, немногочисленные соседи, протеже Старателя... Вот последнее заставляло задуматься больше, потому что очень все это было подозрительно, чтоб известный пламенный герой сделал исключение из бессмертного правила и настоятельно порекомендовал ему пройти стажировку у него невзирая на иную стихию причуды, по полочкам раскидав ему несколько действительно весомых причин согласиться.       Хотя, он ведь согласился в первую очередь ради Шото.       И снова мысль о нем отозвалась каким-то приятным, но почему-то грустным, пусть и по-доброму, чувством, а потом пришел вопрос, довольно уместный и занятный: что с ними будет? Они и так проводили вместе много времени, когда не были заняты, особенно когда Рей снова сорвалась и ее вернули в психиатрическую лечебницу — Тодороки тратил больше времени с ней, чем с ним, но после повторного инцидента чуть ли не каждый час они проводили вместе что в академии, что в свободное от учебы и работы Реисэцу время.       А сейчас, когда Канхьо по доброте душевной собственноручно, безвозмездно отдал ему свою победу — свой билет в счастливое будущее, — при этом честно сказав, что он желает ему лишь хорошего, то разве про их сближение может быть два мнения?       Тем более если взять во внимание один интересный факт: Канхьо стал называть его по имени немного раньше, чем Шото объявил об этом всем своим одноклассникам на свой День рождения. Как же хорошо вспоминается этот разговор, который, правда, он уже не помнил, где состоялся — то ли в академии, то ли во время одной прогулки, — но тогда Тодороки (тогда для него Тодороки, как и для всех остальных), немного смущаясь, но хорошо скрывая это, ибо он избегал зрительного контакта, сказал: «Мне уже становится неудобно, что ты называешь меня по фамилии. Думаю, будет проще нам обоим, если и ты перейдешь на имя». Канхьо хорошо помнит, как чуть опешил от такого заявления, которое он воспринял так, словно ему оказывали огромную честь, пусть и скрыл это. Все-таки, Мидория и все остальные одноклассники называли его по фамилии, а тут он попросил его, с которым он знаком меньше, чем со всеми остальными, называть его по имени. Вот только тогда нарисовалась одна проблема, причем довольно-таки комичная. Дело в том, что тогда Канхьо вспомнил, что имя-то его...       Ну, его имя он забыл.       Мда. Вырубайте свет.       Почему-то так совпадало, что Канхьо настолько редко слышал имя Тодороки, что он тупо забыл его, а потом стал сетовать, что сохранил его в контактах тоже по-простому — «Тодороки», и все.       Поэтому, пока не предоставилась возможность, он звал его по-старому, аргументируя это тем, что ему пока слишком непривычно, что фамилия пока сама срывается с языка. Спрашивать у одноклассников его имя он не решался, не хотелось, чтоб они как-то знали хоть о чем-то касаемо их сближения, поэтому, едва услышав где-то его имя (от того, от кого стоило ожидать: «ШО-О-О-ТО-О-О-О!!!»), Канхьо его тайком записал и заучил, как свое собственное. Однако у них установилось одно нехитрое правило, со стороны Реисэцу: он называет его по имени лишь когда они вдвоем, в полной уверенности, что до них никому нет дела, например, в столовой, где Шото из-за своего неуемного аппетита (Канхьо сначала посчитал это немного странным, а потом очень даже удобным, потому что Шото стал частым дегустатором его кулинарных экспериментов, чему тот отнюдь не возражал. Однажды Тодороки, придя к нему в гости, даже порог переступить не успел, как у него во рту неожиданно оказалась ложка с том ямом или чем-то похожим, а Реисэцу, что стоял с кастрюлей в одной руке и ложкой — во второй, встретил его неожиданным вопросом: «Ну? Что скажешь?») почти каждую перемену перекусывал со́бой, а он спускался утолить вечную свою жажду кофем покрепче. По воле случаев из своего класса они часто оказывались там одни, поэтому садились за один стол, но сначала не более чем как самые обычные одноклассники, которые знают друг друга лишь в стенах одного образовательного учреждения, и, как простые люди, перекидывались парой слов, с которых их отношения развились до текущего уровня, причем развились они довольно быстро. Походу, фундаментом к этому была схожесть их причуд, и не последнюю роль тут могло сыграть, что Тодороки это просто напоминало о любимой матери.       Шото ничего не говорил про это негласное правило, установленное Канхьо, как будто сам понимал, что этим они привлекут ненужное внимание, но в этом «шифровании» нужда отпала напрочь после того, как он попросил других одноклассников называть его по имени, а у Реисэцу последняя, уже настоящая осечка случилась во время их       (Тодо... Шото)       разговора по видео-звонку, когда Тодороки лежал в больнице после тяжелого нервного срыва. От осознания, что он тогда первым дерзнул позвонить ему, хотя Тодороки с ним просто поздоровался, становилось немного неловко, но Канхьо тогда за него волновался (пусть это, что немного странно, воспринималось им нормально в отличии от испытываемой жалости. Тогда человека, пусть и какого-никакого друга, ему стало жалко впервые в жизни), так что ему хотелось хотя бы так, но увидеть его и уведомиться об его самочувствии.       Хм, а теперь даже интересно, как дела у заслуженного победителя этого года.       Словно по наводке от последней мысли, взгляд упал на телефон, что лежал на тумбе рядом с лежанкой Рекса, спящего между этой самой тумбой и его кроватью. Утром он даже не удосужился взять его с собой, потому что просто забыл о нем. Кажется, он уже разрядился полностью.       Ан, нет, процентов десять зарядки осталось. Хорошо еще, что он весь тот день не пользовался им. Этого с головой хватит на то, чтоб просто проверить чаты и узнать время, а то эта дезориентация из-за пробуждения в столь поздний час не дает покоя.       Канхьо, кряхтя от натуги, встал на ослабевших ногах и взял телефон, который как назло оказался на пару сантиметров дальше, чем он мог вытянуть подвижную руку, после чего плюхнулся обратно на кровать, бессильно согнувшись в спине. Дисплей высветил дату и время, отчего он хмыкнул, но удивления почти не было: 14 апреля, воскресенье, 1:24       Притом, что он вернулся после Старателя под зарево 13-го числа.       «Девятнадцать часов, — подумал он. — Я провалялся на полу как минимум девятнадцать часов и все еще не могу прийти в себя».       А также пара уведомлений: одно — пропущенный звонок, второе — сообщения с двух чатов. Звонок и один чат — уже сами догадываетесь, от кого и с кем. Второй еще предстояло выяснить.       Канхьо разблокировал телефон, зашел сначала в список пропущенных звонков — Шото ему звонил около семи часов назад. Следом открыл мессенджер, нашел там сообщения от Киришимы, который прислал какие-то фотографии, причем немного раньше, чем ему написал Тодороки, но Реисэцу решил просмотреть их позже. Первым делом он зашел в единственный закрепленный чат, найдя там одно непрочитанное сообщение: Канхьо, привет. Ты как?       Шото позвонил ему спустя пару-тройку минут после того, как он ему не ответил, и даже в такой поздний час, к удивлению Реисэцу, он не спал. Канхьо видел, что он в сети, и, кажется, это сообщение только что пометилось у него прочитанным.

Привет, Шото.

Думаю, отвечать на твой вопрос уже не имеет смысла, потому что ты и так уже понял, что я все еще не в форме.

      Сообщение печаталось долго, потому что приходилось орудовать левой рукой, и эта проблема предстояла стать более существенной, потому что сообщение Канхьо чуть ли не мгновенно обозначилось прочитанными.       Дабы поберечь силы, Реисэцу лег на немного мятую кровать, уже позабыв о том, что хотел привести себя в порядок перед тем, как продолжить сон. Почему-то теперь уже гарантированное общение с Тодороки его чуть взволновало, чему он, конечно, удивился, ибо такого с ним не было до этого — уж сколько они переписывались до этого, — но он нашел кое-какие объяснения происходящему: он просто хотел недолгого, простого общения с ним, узнать, как у него дела, потому что они, как оказалось, не разговаривали целый день. Зачем еще тогда нужны...       Близкие друзья?       Их уже можно называть так, или он слишком дерзит?       На шапке чата с Тодороки появился пишущий карандаш. Реисэцу толком заметить его не успел, как ему написали: Тебе плохо? Тебе что-нибудь нужно?       Второе сообщение Шото прислал через несколько секунд, так что Канхьо, сразу ставший старательно печатать сообщение после прочтения первого, не увидел второе.

Чувствую себя уставшим на три жизни вперед. И мне сейчас немного неудобно переписываться, потому что приходится печатать левой рукой, у правой все еще отпуск. Так что отвечать я буду довольно долго, хорошо?

      И только потом Канхьо заметил второе сообщение, прочитав которое он несколько изумился.       Но вот полноценное удивление вызвал звонок, который последовал ровно через столько секунд, сколько могло бы понадобиться человеку на прочтение его последнего сообщения.       Ему звонил Тодороки. Не по видео-звонку, не по мессенджеру, — просто обычный входящий звонок от контакта «Тодороки», который давно надо было переименовать на «Шото», но все руки не доходили.       Обожженный большой палец неуклюже изогнулся, чтобы провести на дисплее зеленую кнопку вверх и принять входящий вызов. Едва куплет Jeyne — Bertysolo, установленный на рингтон, стих, Канхьо поднес телефон к уху:        — Да? — и сам же не узнал свой голос. Пониженный и какой-то вымученный. Одно слово откровенно пришлось выдавить из горла.       И, кажется, это не ускользнуло от внимания Тодороки.        — Канхьо? — почти шепотом, но что-то в его голосе было не то. Как-то непривычно было его слышать, и это не только потому, что последняя нормальная светская беседа у них была около месяца назад. На фоне, как сначала показалось, были помехи, но потом быстро стало понятно, что это звуки окружения да быстрые шаги говорившего: Тодороки спешил на улицу, где весенний ветер играл с листьями, где стрекотали сверчки, и это все чтоб своим разговором не разбудить видящую уже десятый сон семью. — Канхьо! Слышишь меня? — теперь почти в полный голос, ибо он уже на улице. — Канхьо!        — Я... я здесь. Успокойся, — сказал он, снова удивившись, как неохотно слова слетали с языка. Они были чуть растянуты, но пока что произносились внятно.        — Мне не нравится, как ты звучишь, — говорит Шото, и на той стороне линии голос снова меняется, становясь каким-то подобравшимся, словно в ожидании худшего. — Мне прийти?       Реисэцу чуть опешил от последнего вопроса, ибо услышать от него такое совсем не ожидалось.       Но уголки губ как будто сами по себе стали расходиться в стороны, превращаясь в вымученную улыбку. Слышать Шото, говорившего хоть что-то, что не относилось к этому осточертевшему сумбуру, как Фестиваль, было приятно. Это как будто успокаивало. Все-таки, как же хорошо, что все это осталось в прошлом и жизнь вернулась на круги своя.        — Знаешь, — сказал он, — ты... Тебе, конечно... моя дверь всегда открыта... но... но я думаю, сейчас... не лучшее время.        — Ты... — говоривший чуть поломался, словно пытаясь сообразить, что спросить или как сформулировать мысль. — Как ты себя чувствуешь? — озвученный вопрос, конечно, был ожидаемый, но Канхьо все равно нашел это несколько неуместным для сложившегося образа Тодороки. Тем не менее, услышав его, он ощутил внутри какой-то поднимающийся порыв. Мягкая, но настойчивая, не терпящая отказа и желающая во что бы то ни стало вырваться наружу авантюра. Было какое-то чувство комфорта, уверенности, что теперь можно расслабиться, чуть приоткрыть эти заслоны, которые железно стояли в голове на протяжении всех этих месяцев в Юэй и двух лет в Мусутафу. Он вздохнул, и этот звук был пусть и исполнен усталости, но в нем отчетливо прослеживались облегчение и доверие.       С плеч как будто рухнул валун.        — Не... не буду врать, — сказал он спокойно, шепотом, дав волю усталости накрыть его с головой. Черная макушка полностью опустилась на подушку, а глаза сами по себе закрылись. — Ужасно. Меня... меня еще... меня за один день умудрились... так ушатать, что... даже не знаю... — опять тихий вздох и ерзанья на уютном ложе. До чего же приятно. — Утром... утром я чувствал себя... Куда хуже, это уж точно, но... но я провалялся на полу... упал, у себя в прихожей... как только... как только пришел... и встал только что...        — Ты... ты потерял сознание? — сильное изумление в голосе Шото гармонично перемешалось с беспокойством, которое, казалось, выросло от озвученного. — Как твоя рука?       Канхьо скорее из рефлекса чем из реальной нужды открыл глаза и поднял правую руку над собой, еще раз вглядевшись в лед, сквозь который пробивался холодный свет флуоресцентной лампы, окрашивая его в дымчато-голубой цвет.        — А-а... слушай... — сказал он с едва заметной досадой, — кажется... нет кусочка мизинца...        — ЧТО?!       Канхьо сморщился и от неожиданности едва не отбросил телефон. В левом ухе стало нещадно звенеть, так еще и на другом конце провода неистово кричали его имя:        — КАНХЬО! КАНХЬО! СЛЫШИШЬ? Я ВЫЗЫВАЮ СКОРУЮ! Я!..        — Эй! Эй! Полегче! — он спешно привстал. Небольшой выброс адреналина добавил голосу бодрости и прежний тембр на ближайшее короткое время. — Разбудишь еще всех своих. — Теперь Шото смолк, причем полностью. Не было слышно даже дыхания, и, если б не легкий ветерок, врывающийся в динамик, то Канхьо бы решил, что телефон разрядился или что собеседник бросил трубку. — Рука возвращается в норму, пусть и медленно. — Но никакого ответа он не услышал. Почему-то он сглотнул, а потом досадно вздохнул. — Послушай, я удивляюсь, что ты еще не привык к тому, что я люблю так жестоко, по-черному пошутить. Причем совсем без разбо...        — Это ты послушай, — перебил его Тодороки так резко, что Канхьо аж опешил. С каким-то неудовольствием он заметил, что его голос чуть подрагивал. Подрагивал от кипящих в них раздражения и испуга, как тогда, когда он увидел, как изуродовал ему руку, однако на этот раз первого было больше. — Еще раз... еще хоть раз ты выкинешь при мне подобную шутку, я просто... — какое-то судорожное дыхание, явно говорящее, что кто-то пытается подобрать более-менее цензурные слова. — Я просто... Привяжу тебя к кровати и буду артиллировать до самого утра!       Секундная пауза, которая нарушалась лишь чуть неровным дыханием Шото.        — А, — первое, что пришло на ум. Причем в этом коротком звуке даже не было вопросительной интонации. Он точно сейчас разговаривает с Тодороки?        — Будь уверен, — сказал он, — что я сделаю это, Канхьо... — снова пауза, а потом каким-то глубинным чувством Реисэцу понял, что губы Тодороки вот-вот разойдутся в ухмылке. — Тебе ведь тогда понравилось.        — Иу! Нет! — Канхьо неожиданно для себя спешно подобрал колени к груди, словно пытаясь защитить бока. Глянув в зеркало напротив, он увидел, как пересекающий переносицу румянец на его лице стал активно прибавлять в густоте.       «Прямо как оскорбленная дева», — пронеслась самокритичная мысль. Взгляд сначала выцепил явный отпечаток ковра на правой щеке, а потом метнулся к правой руке, но та оставалась неизменной. Даже такой лютый стыд не действовал на этот лед. Фух, какое облегчение...       Хотя, кажется, в его мастерской потоп. Вот черт.        — У тебя был явно довольный вид, — Тодороки хоть и все еще был взвинчен от шутки, но реакция одноклассника заставила его чуть усмехнуться, и Канхьо мгновенно очень хорошо для себя уяснил, что хочет слышать от него такие звуки почаще. Губы снова стали растягиваться в слабой улыбке несмотря на испытываемый стыд.        — Ну, — подал он голос, в котором сквозило неловкостью, — сначала... сначала — да, но потом ты увлекся и... и стал давить слишком сильно. Вот тогда мне уже было больно.        — Тогда в следующий раз я буду осторожнее.        — Следующего раза не будет, слышишь? — снова это дикое смущение, после которого приходит явное ощущение, что по ту сторону линии Шото ухмыляется. Сердится, но ухмыляется в понимании, что кое-кто обязательно допустит такую оплошность и накликает на себе обещанное наказание. — Поверить не могу, что ты хотел сделать это со мной... на глазах у всех! Это ведь секрет.       Тодороки несколько секунд молчал.        — А я не могу поверить, что ты все это время скрывал все это от... нас, — сказал он уже спокойнее, а запинку в конце предложения чей-то требующий отдыха мозг заметить не сумел. Предыдущая тема себя полностью исчерпала, пережитые секундами ранее эмоции начали улаживаться, давая двоим возможность настроиться на новый разговор. — Что ты одарен пониманием причуды, которая, к тому же, сделала такой резкий скачок в эволюции и стала...— но он на этом замолчал: и так уже было ясно, что он скажет.        — Мне пришлось, — ответил Реисэцу. Колени чуть расслабились, отчего ноги немного выпрямились, растягивая серое одеяло, которым его укрыл Шото той зимней ночью. Неглубокий вздох, чтобы настроить себя на объяснения, а объяснить было что. Помнится, как Тодороки раньше очень хотел узнать, что не так с Канхьо, какие тайны он так рьяно защищает, и теперь Реисэцу, у которого нужда в этом отпала, полностью отдался чувству, что он заслуживает знать большего, и был готов дать развернутые ответы на любые его вопросы. — Пришлось пойти на такие вещи, причем с самого начала. Даже первогодки не знали обо мне все, потому что я сильно ограничивал себя даже на усложненном экзамене, что уж говорить об обычных вступительных, — вновь вздох, но теперь уже явно усталый. Реисэцу продолжил уже иным тоном, каким объясняют неприятный итог: — На кону стояло слишком многое, Шото. Мне нужен был надежный план, чтобы остаться с вами, уже заслуженно, и я все эти месяцы не позволял себе рисковать, поделившись своими намерениями хоть с кем-нибудь. Я... Я надеюсь, что ты понимаешь это.       Несколько секунд он слышал лишь тихую серенаду сверчков, который прерывался человеческим дыханием. Быстро появился фактор в виде какого-то гнетущего чувства, что располагало нервно напрячься в ожидании чего-то неприятного, но Канхьо бы не удивился, если б Шото молча сбросил трубку, лишь бы не наговорить ему лишнего. Это был бы лучший из вариантов развития ближайших событий, потому что даже сквозь телефон явственно улавливалось чужое возмущение вперемешку с какой-то обидой.        — Но кто-то ведь знал, — услышать эти слова было неожиданно. — Кто-то, на кого бы никто и не подумал. Так?       Канхьо подумал над сказанным, пытаясь понять, о чем он, и понял это быстро.        — Да, — ответил он. — Был такой человек.        — Леди Рьокусо, — сразу же озвучил Шото. — Но и она не знала всего.        — Да.        — Лишь то, что нужно было тебе. Как обычно.       Вновь вздох, но виноватый.        — Да. Так и есть. — Тодороки замолчал, но трубку не сбрасывал. Телефон Реисэцу проиграл системный звук, оповещающий о почти полностью разряженной батарее. — Я... Я допустил маленькое исключение из своего правила. В идеале никто ничего не должен был знать, совсем, но... Но я решил, что маленькая жертва себя оправдает. Она лишь знала... знала о моей причуде больше, совсем чуть-чуть, в самый притык, чтоб помочь мне... осуществить... кое-что, задуманное сразу же, когда у нас завязался один разговор про мою учебу в Юэй... И она, как я и рассчитывал, стала помогать мне, заваливая... Заваливая академию письмами обо мне, сделав меня героем по особым рекомендациям, как тебя или... или Яойорозу, пусть на тот момент чисто номинально. — Замерзшая рука досадно приложилась ко лбу, немного отрезвляя разум. — Если бы только я сразу... сразу выяснил у Айзавы, какую планку он мне поставил, а не... ограничился бы неясными словами, что мне просто нужно... нужно доказать, что я достоин Юэй, то... то все, возможно, было бы не так запутанно.       Но так ли? Он ответить на это не мог, потому что все стало слишком сложным и сумбурным.       Рьокусо знала об его причуде лишь чуть, совсем на малость больше, нежели все остальные, но по его просьбе молчала, а всю правду узнала вместе со всеми.       Айзава еще в конце лета от лица директора сказал ему, что скачок нужно будет оправдать — и все. Никакой конкретики он не внес до того, как Канхьо до начала первого боя первого тура не постучался в учительской и не вызвал своего классного руководителя на разговор. Тогда что он, что Айзава с остальными учителями был твердо уверен, что перехода на третий этап хватит, возможно, ему накинули бы весу в виде пары побед — и всего этого было бы с головой достаточно, но Реисэцу, который стал откровенно выеживаться силами, что своими, что чужими, с целью набить себе цену в их глазах, загнал себя этим в угол, но одновременно в купе с одним поступком, как выяснилось в конце дня, поспособствовал договору между ним и Юэй расторгнуться.        — Было бы, — ответ получился каким-то механическим, неживым, словно Шото вполуха слушал его, пребывая в своих раздумьях. Кажется, сопоставливал имеющиеся фрагменты, собирая уже четкий образ. Следующие слова были произнесены с каким-то неверием: — Ты спланировал... Спланировал все это еще с самого начала... Даже до того, как впервые переступил порог нашего класса... — В красно-белой голове почему-то заиграла строчка: «It was Agatha all along». Кажется, что-то общее с посылом песни и происходящим сейчас общее было.        — Да, — просто ответил Канхьо. — Так и есть.        — «Побеждает тот, кто умеет планировать»... — эта фраза однозначно вызвала у него на лице улыбку. Да, истинно так. Это был девиз Канхьо, которым он пару раз делился с Шото.        — Ты сердишься? — мягкая улыбка сохранилась на лице, но в вопросе слышались понимающие грядущее согласие нотки. — Мы... не разговаривали нормально почти месяц... из-за тренировок. Я... я бы хотел тебе довериться, рассказать... обо всем. — И очень хорошо ощутился укол вины. Секунду помолчав, он добавил: — Тебе я бы мог доверить хоть свою жизнь.       Через телефон стали доноситься другие звуки: Тодороки неспешно стал шагать по двору, пытаясь принять все то, что ему рассказали, за действительность. Слишком все это было невероятно, слишком много загадок, на которые он раньше искал ответы, раскрылись за очень короткий промежуток времени, и ответы были поистине поражающие его воображение, не стоящие ни в какое сравнение со всеми теми догадками, которые выстраивались в его голове.       Но больше всего поражал один факт, на который свет пролился в последнюю очередь.        — Я... не знаю, что и сказать, — изрек Тодороки. — Канхьо... — но последнего перебили, едва тот открыл рот. — И... ты отказался от всего этого. От всего того, над чем ты так трудился...       Голубоглазый на это лишь чуть насупил брови, пытаясь сообразить, что говорит Шото, но когда он услышал его, настала его очередь спохватиться и оборвать разговор:        — Я ведь... даже не поблагодарил тебя.        — Шото, — имя слетело с языка быстро, естественно. Снова подобравшись, он продолжил: — я уже сказал тебе, что не мог просто тебя убрать. Ты себе даже... не представляешь, как мне было тяжело... когда я узнал, что мы друг против друга и хоть как-то тебя атаковать... Понимаешь? Я ничего не сделал, а лишь дал тебе возможность... которую ты бы упустил, если б не твоя мама. Вот кому... ты должен быть благодарен. Не мне, ибо я ничего не сделал, что бы... что бы там ни говорили Незу или Всемогущий. Именно она наконец смогла... смогла достучаться до тебя, пробить твой барьер, который так бы и... остался стоять и мешать тебе жить! — последние слова упрямо вырвались сами по себе, заставив разноцветные глаза Тодороки, стоящего у себя во дворе, освещенного уличными фонарями, открыться шире. Теперь, когда все осталось позади, Канхьо об этом молчать больше не смел. Он давно хотел сказать ему это, но ввиду инцидента, произошедшего зимой, зарекся с ним разговаривать на эту тему, боясь разворошить его травму, что уже точно бы гарантировало необратимое убийство даже зачатков успеха. — И я рад, правда рад, что ей это удалось. — Тон смягчился, и Тодороки в самом деле уловил в голосе Реисэцу слабую, но искреннюю радость. — Я... рад, что ты наконец проснулся и понял, что все это время ты ничего ему не делал своей забастовкой, но... но отдалялся от тех, кто тебя искренне любит... Любит тебя за то, какой ты есть.       Едва заметная улыбка вернулась; оставшиеся камешки посыпались с плеч, даря еще бо́льшее облегчение. Канхьо очень давно хотел ему это сказать, и теперь, когда необходимые слова наконец были озвучены нужному человеку, на душе снова начинал царить покой, а по ту сторону линии чуть неровное дыхание свидетельствовало о том, что до кого-то, наконец, действительно все дошло, отчего становилось еще радостнее и легче. Тодороки хотел было что-то сказать, но голос от изумления пошел рябью, заставив словам превратиться в невнятный лепет.        — Она... она ведь пыталась сказать мне об этом... весь тот день! — поникнувшим голосом: — Но... но я... — но последнее слово застряло на языке в упрямом нежелании быть услышанным.        — Но ты убегал, — спокойно докончил за него Канхьо, вспомнив, как он тогда буквально ворвался в раздевалку, безуспешно пытаясь не шуметь. А ведь тогда он сквозь беспокойный сон ощутил его нервозность раньше, чем его причуду. Сейчас очень ясно представлялся Тодороки, схватившийся за голову, словно человек, внезапно осознавший великую истину. — Тебя можно понять, Шото, — и последний опешил скорее от неподдельного понимания, которой буквально была наполнена эта фраза, чем от самих этих слов. Не было даже намека на ожидаемое недоумение. — Она ведь... просила тебя о том, что тебе казалось... абсолютно невозможным. Совсем недавно.        — Да... — как-то задумчиво протянул он через секунду-другую, словно он что-то обдумывал. — Да. Пожалуй, это так.       Кого-то снова мелко кольнуло виной, портя безбрежный покой на душе. Взгляд задумчиво припустился на колени в черных брюках, а от всплывшей мысли уголки губ понурились.        — Знаешь, — сказал Канхьо, насторожив Тодороки неприятной переменой в тоне, — я тут... я тут вспомнил кое-что. Это ведь... я виноват. В том, что ты... ты тогда ранил Ииду. Потому что поддался шоку и не заблокировал... твою причуду вовремя.        — Что? — сначала слышалось откровенное непонимание, но потом пришло время досаде и изумлению окрасить следующие слова: — Канхьо, ты сейчас серьезно?        — Но это ведь так, — пробубнил Канхьо.       Месяцами ранее, зимой, во время одной из их очередных вылазок и бесцельных брод по Мусутафу, Тодороки признался Реисэцу, что ему стыдно за потерю контроля над собой и, как следствие, причудой, что привело к слабой, но травме их старосты. И пусть Тодороки извинился перед ним сразу же, когда он и еще несколько одноклассников впервые навестили его в больнице (хотя, взамен ему и всем другим присутствующим, даже неудачно забредшему врачу, пришлось слушать длинную лекцию о том, что сейчас в приоритете его здоровье и что ему в принципе запрещено волноваться по любому поводу. Врач быстренько сделал то, зачем пришел, а затем удалился восвояси), он сказал Канхьо, что все еще переживает из-за случившегося. Последний лишь приободрил его, сказав, что волноваться не о чем, потому что на него никто не держит зла и все лишь волновались о нем.        — Нашел время, чтоб вспомнить то, что не к месту. — И все же, Тодороки немного удивляла эта его странная черта характера касаемо вины, пусть сталкивался с этим лишь второй раз. Чего только стоит его извинения перед Ицукой Кендо во время первого совместного времяпрепровождения классов «А» и «Б», когда он носил темные очки после лазерной операции по восстановлению зрения. Он тогда откровенно извинялся перед ней или даже всей параллелью за то, что просто поступил в Юэй, почему-то думая, что именно это стало главной причиной, по которой выгнали Моному Нейто.       (А ведь он даже не знал об их разговоре с Айзавой в Токио, который произошел еще в сентябре, когда ослепшего студента на скоростях увезли в офтальмологическую клинику с целью вернуть ему зрение.)       Шото находил это как минимум ненормальным...       Хотя, где — Канхьо, и где — понятие «Нормальный»?        — Иида уже забыл об этом, — сказал Шото, — и я тоже. Так что лучше и ты выкинь из головы этот случай.        — Хорошо, — зубы досадно сжали щеку изнутри, осознав допущенную оплошность, — прости, я... не хотел об этом напоминать. — И как-то удивительно, как сильно он расслабил хватку за язык, которую всегда держал при общении с кем-либо. Того и гляди сболтнет еще что-нибудь глупое, а это совсем не в его стиле. — Как... у тебя дела? Я ведь уже профукал... один выходной, пока был в отключке.        — У меня все... нормально, — ответил он, и запинку на этот раз Канхьо заметил, хоть и не смог определить ее причину. — Бабушка тебе не звонила?        — Нет, — ответил Канхьо, и это было чистой правдой, как и следующее: — Она... она не смотрит подобные шоу.        — Но ведь рано или поздно она все увидит. — Молчание. — И узнает про твои глаза.        — Ничего страшного не... не случится, — было ответом. — Знаешь, это немного... немного странно, но сейчас я волнуюсь об этом меньше всего. Просто... как будто уже не до этого. — Рука-лед снова стала ласкать лоб. — Сейчас меня... мне больше интересно, что будет дальше... — а потом повисло молчание с его стороны, потому что свои же слова послужили наводкой на новую, даже более занятную для них обоих тему: — Я ведь был приглашен... Старателем.        — Знаю, — сразу ответил Тодороки. Наверное, удивляться тут было не к месту, но это немного изумило Реисэцу.        — И... мы будем стажироваться вместе.        — Что он тебе сказал? — Тодороки словно не услышал последних слов Канхьо, с каким-то нетерпением задав ему вопрос. Канхьо, что странно, не слышал в его тоне привычного отвращения, которое неизменно присутствовало при малейшем упоминании главы семейства Тодороки.        — Ну, — глаза под полуприкрытыми веками описали дугу, характерную, когда ты что-то пытаешься вспомнить, — я тогда был... донельзя вымотан, но основное я... вроде бы, я основное помню. — Но не помнил — не знал — главного: касаемая причуды тема была пропущена им ввиду отключки после наезда на Старателя. — Он... он порекомендовал мне пройти стажировку у него и привел... ну, скажем, безупречный послужной список, пусть и не в письменном виде, также... — фраза оборвалась из-за широкого зевка, который прикрылся бы на публике, но сейчас необходимости в этом не было. — Также он... дал некоторые обещания.        — Какие? — короткое слово, но явный вопрос. Канхьо, чуть призадумавшись, хмыкнул.        — Я... Знаешь, я не хочу сейчас быть каким-то... каким-то наивным дитем, но он гарантировал безопасность, качественное... обучение, а также «забронировал» мне... рабочее место в своем агентстве, но последнее — только если... если я буду стажироваться у него на постоянной основе. — В мыслях: «Но я согласился только ради тебя».        — Тебе нужна стажировка в его агентстве, — сказал Тодороки, и Реисэцу попытался вслушаться в его тон. Ничего больше не оставалось, сейчас только так и можно было уловить хоть какие-то испытываемые чувства собеседника, который, что странно, не испытывал привычной неприязни, что уже радовало. — Уж как бы я его ни ненавидел, свою работу он знает как никто другой.       «Его геройское имя говорит об этом », — подумал Канхьо, а потом чуть приоткрыл глаза от последующей, вытекающей из первой, мысли, что эта черта Энджи Тодороки сыграла с его семьей и с ним самим в очень злую шутку. На мгновение желание очутиться рядом с Шото и оказать необходимую поддержку стала непреодолимой. И пусть сейчас он страсть как хочет отдохнуть, желание слышать его и разговаривать с ним как можно дольше гонит прочь усталость. С ним Шото спокоен, и это все, что имеет значение.        — Но я сомневаюсь насчет последнего обещания, — услышал он вдруг Тодороки, но его заявлению не удивился.        — Я тоже, — спокойно ответил он. — Я думаю, я... я пройду стажировку, а потом уже куда-нибудь уйду. К тому времени, думаю... люди позабудут о том, что я сделал. — И очень хорошо осозналось, какое великодушное одолжение ему сделал Старатель. Из других хороших героев мало кто бы осмелился взять на стажировку человека, который иногда впадает в неконтролируемое бешенство и который на глазах у всех едва ли не казнил соперника (Бакуго). Только Символ Мира не побоялся косых взглядов...       В принципе, его когда-нибудь тревожили чужое мнение или фанаты? По нему такого и не скажешь.       Канхьо вдруг сморщился, стоило ему предпринять попытку, чтобы опустить ноги на пол. Спина от такой позы немного затекла, поэтому было принято решение сменить сидячее положение тела, но стоило лишь чуть накренить ноги вправо, как в них отчетливо почувствовалась слабость.        — Черт... — очередное тихое слово вылетело без спросу, причем его умудрились услышать, потому что из динамика смартфона донесся голос Тодороки, в котором снова стало слышаться беспокойство:        — Канхьо? Ты в порядке?        — Да... — отчаянно солгал он. Попытка пошевелить пальцами под белыми носками далась с небольшим, но ощутимым трудом, в очередной раз давая понять, в каком незавидном состоянии находится организм. — Ладно... не в порядке. Я... никак не могу прийти в себя. После... того дня. А ведь я хотел... привести себя в порядок, приняв хотя бы... хотя бы приняв душ.        — Душ? — изумление в голосе было искренним. — В таком состоянии? Не суйся под воду, а то как минимум лишишься руки, Канхьо.        — Шото, я... я не мылся весь тот день. И после Старателя я... я проспал девятнадцать часов на полу, с засохшим потом. Мне... уже от самого себя противно. — Губы почему-то растянулись в чуть виноватой ухмылке. — Ты же знаешь... какая я чистюля.        — Да, я знаю, — честно ответил Шото: родной ухаживал за собой, в меру и насколько это позволяли упрямое «нет» химии и безупречное сочетание двух причуд. Например, утро и вечер не проходили (ну, за редкими исключениями) без обязательного охлаждения кожи лица. Также душ два раза в день и депиляция каждую неделю или около того. Это, конечно, сначала никем не замечалось, даже Полночью, у которой он был в любимчиках и которая во время одной тренировки назвала его «Мой красавчик». Более того, эти привычки стали перениматься Тодороки, иначе как еще объяснить депиляционный крем, который появился у него в ванной еще зимой?       Послышался вздох.        — Рекс... — кажется, Канхьо повернул голову, чтобы посмотреть на видящего уже который щенячий сон питомца. — Я... чуть не заморол его голодом, потому что... забыл насыпать ему корм перед выходом.       Последние слова Канхьо заставили в красно-белой голове ярче молнии вспыхнуть осознанию, да так, что Шото какое-то время тупо стоял, несколько раз сопоставив внезапно всплывшие факты, каждый раз получая один безупречно правильный итог, который касался голубоглазого.        — Канхьо, — адресат обращения чуть замер от резкости тона Тодороки. Последний словно внезапно вспомнил, что он хотел сказать что-то важное, но безбожно забыл. Черныш же впал в откровенное недоумение, потому что он ожидал услышать что угодно, но никак не следующий вопрос: — когда ты ел в последний раз?        — Ты о... — и ступор внезапного осознания накрыл и его, заставив глаза раскрыться шире. Действительно...       Нормальной пищи в желудке не наблюдалось...       А вообще, как давно? Походу, достаточно долго, чтоб состояние побитой собаки не проходило несмотря на долгий сон и чтоб до посаженного желудка оставалось немного.        — Ой...        — Ты отсыпался почти весь Фестиваль, — сказал Тодороки, и по тону слышалось, что он озвучивает воспоминания. — Ты поел только во время нашей встречи с Сато, а потом ты не ел ничего, и та огромная порция мороженого, кажется, не смогла заменить тебе хотя бы легкий перекус. — Момент истины. — Вот почему ты так быстро уставал тогда и не можешь очнуться сейчас... Ты просто голодный, а из-за причуды ты не чувствуешь этого.       Несколько секунд молчания.        — Слушай... — промямлил Канхьо в изумлении. В очередной раз что-то невероятно очевидное не воспринялось в счет ввиду излишней простоты. Не будь свободная рука сейчас превращена в лед, пальцы бы зарылись в чуть спутанные волосы, довершая потрясенную реакцию. — Что бы я без тебя делал...       Послышался вздох. Перед мысленным взором нарисовалась очередная картина с Тодороки, где тот прикладывал себя ладонью по лбу.        — И мы тоже не додумались принести тебе перекус или хотя бы напомнить о нем, — сказал Тодороки с едва слышной досадой. — Потому что были поглощены всем происходящим.        — Перекус... — на одном облегченном выдохе сказал Реисэцу. — Я думал... думал, что со... со мной что-то серьезное... а надо ведь просто подкрепиться...        — Ты ведь и свои таблетки не выпил? — этот вопрос был не менее неожиданный, отчего Канхьо уже в досадном изумлении закусил губу, в полной демонстрации выпятив один клык. Витамины тоже как-то позабылись. — А также забыл про водный баланс. — Вновь тишина. Клык сильнее впился в губу. — Я так и думал. — Шото сказал это на одном выдохе. — Жди, скоро к тебе поднимется курьер с... — Пауза. — А... Черт. Слишком поздно, доставка уже не работает. Ладно, я сейчас буду.       Недолгое молчание, которую нарушить хотел было Канхьо, но его опередили:        — Я заскочу в круглосуточный супермаркет за продуктами и водой. Вставать тебе не надо, не трать силы, я выбью дверь и буду караулить до утра. Потом вызову мастера.        — А... Что. — Вопроса в слове Канхьо не слышалось. — Ты... о чем ты вообще.        — Лежи и не двигайся, — а вот от этого заявления он почти поперхнулся воздухом. И по тону слышалось, что этот бедолага не шутит и вот-вот сбросит трубку, чтоб примчаться осуществить то, что он уже задумал и озвучил. Реисэцу жутко захотелось себя ущипнуть, вот только он знал, что это не сон: щека и губа еще чуть побаливали после укусов. Значит, Тодороки просто ведет себя странно, даже слишком. — Я сам помою тебе голову, — было заявлено решительным тоном, и эта фраза стала чуть ли не вишенкой странности всего происходящего.       «Это... Что сейчас вообще происходит?»        — Шото, может...        — Все, жди, я уже бегу.        — Шото! — никакого крика не было, лишь чуть более, беззлобно повышенный голос, чтоб его услышали, но нужный эффект достигнут был. Тодороки по ту сторону линии даже не думал, что его собеседник сейчас расплывается в какой-то улыбке.       Хотя, нет. Он слышал очень тихие и частые выдохи. Реисэцу что, смеется?        — Послушай... — сказал Канхьо. — Спасибо, что ты так пытаешься помочь мне... Будь уверен, что... что даже бабушка так обо мне и... и моем питании не беспокоилась... Но не нужно так обо мне печься. Я... я вполное в состоянии сделать... сделать себе бутерброд или пожарить омлет.       И лучше бы он не упоминал последнее.        — Канхьо, даже не думай подходить к плите! — Тодороки теперь переполошился больше. — Ты обожжешься! Слышишь?!        — Эй, — тихий смех разом стих, заставив насторожиться и в очередной раз немного оторопеть от происходящего. Что, во имя всего святого, на него нашло? — Ус... успокойся... — Шото замолчал, но его напряжение ощущалось даже через телефон. — Иди... Иди лучше спать... — голосу придалась вкрадчивая мягкость. — Не нужно... себя так утруждать из-за меня... Ты... ты уже мне помог, честно... подсказал, что мне сейчас нужно... Спасибо.       Однако прозвучавшие в ответ на эту беченую фразу слова заставили Реисэцу сжать губы в тонкую полоску от новой волны досады:        — Не смей касаться ничего острого, — видимо, его даже не слушали, но спасибо хотя бы на том, что к нему уже не рвутся. — Выкинь все острые приправы! Все!       Усталые глаза сами по себе поползли вверх, нырнув под веки, норовясь описать дугу, которая всегда служила молчаливой реакцией Реисэцу на бессмысленные ситуации, но вдруг они замерли от неожиданности:        — И не надо мне тут глаза закатывать. Я почти вижу, как ты это делаешь, Канхьо. — После чего последний просто не выдержал.       Какой-то странный звук, похожий на короткий и быстрый выдох, потом еще, еще и еще, пока в ухо под белыми волосами не стало вливаться...        — Шото... — едва выговорил Канхьо, почти не пытаясь остановиться. — Я... я просто...        — Канхьо? — Шото еще был взволнован, но это только раззадорило чувства Канхьо, что еще больше сбило Тодороки с толку. — Канхьо! Что с тобой? Ты в порядке?        — Я тебя обожаю! — выпалил Канхьо сквозь слабый, но чистый, откровенно жизнерадостный смех, и это заставило кое-кого оторопеть и от осознания, что это смех, и от слов, но от последних — куда более. Нет, Реисэцу, конечно, был максимально прямолинейным и всегда говорил то, что думал, но такое даже для него было слишком странно.        — Да-а... — Тодороки от удивления даже не заметил, как стал говорить. — Я... я тоже. — И Реисэцу, переполненный светлыми чувствами, от услышанного позволил себе немного расслабиться, даже не обращая внимания на совершенно неживое звучание слов Шото, который что-то про себя промямлил, но явно мимо микрофона, отчего слово осталось неуслышанным. Туловище расслабилось полностью, спина была готова принять горизонтальное положение на уютном матрасе, вот только за время разговора тот успел отползти немного назад, отчего черный затылок вместо мягкой подушки встретился с твердой деревянной спинкой, заставив Реисэцу громко вскрикнуть от неожиданной боли, что прошила всю голову, и сморщиться еще сильнее от крика в телефоне: «КАНХЬО!»       «Хорошо, что не вырубился», — успела проскочить мысль, а ледяная рука стремилась почесать ушибенное место, чтоб своей прохладой чуть-чуть облегчить боль. Над головой, кажется, уже характерно кружились звездочки или птички, но нет. В его случае хоровод сейчас вели снежинки.        — КАНХЬО! — кажется, этот несчастный окликнул его уже несколько раз и, скорее всего, перебудил всех своих.        — Я тут... — сказал он, все еще морщась. — Просто... ударился головой. А-а-а-й... Кажется, завтра... завтра будет шишка. — Послышался очередной системный звук: осталось пару процентов до отключения. — Слушай... у меня уже... у меня телефон начинает разряжаться. Поговорим... спишемся завтра, хорошо?       Шото сначала молчал, но потом очень серьезно изрек:        — Не забудь поесть, Канхьо.        — Не забуду... не забуду, будь уверен... Спасибо. — А про себя, снова ухмыльнувшись, подумал: «Черт, Шото. Как же ты мне в душу-то запал!»        — Хорошо... — с какой-то неохотой сказал Шото, а потом виноватым тоном добавил: — Еще и я тебя отвлекал все это время       С губ сорвался тихий смешок.        — Я был рад тебя услышать, — сказал Реисэцу. — Все... все в порядке.       Снова молчание.        — Хорошо, — повторил Тодороки, но уже спокойнее. — Отдохни. Спокойной ночи.        — Спокойной но... — но трубку сбросили. Канхьо убрал от уха телефон, держа его уже затекшей рукой, и по-доброму ухмыльнулся: двадцать минут разговора, которые вполне насытили его желание услышать Тодороки. И что на него нашло, что он так рвался к нему? Неважно, Шото в порядке, это главное, а теперь...       Вспомнился Киришима. Быстренько открыв чат с красноволосым, переписка с которым была куда более скромной и в основном по его инициативе, Канхьо увидел греющие душу фотографии, которые они с классом сделали в спортзале и отеле-небоскребе, а также несколько незнакомых. Незнакомых потому, что он спал, причем на самих снимках. Например, фото, где он, одетый в геройскую форму, расслабив скрещенные на груди руки, положил голову на плечо Киришимы. Лицо последнего на фото лучилось энтузиазмом, и Канхьо, просматривая их, в очередной раз убедился, что только сейчас он чувствует себя полноправным членом этой огромной семьи, а подпись от красноволосого идеально гармонировало с испытываемым ощущением: «Добро пожаловать в наш класс».       Пока телефон не сдох полностью, Канхьо быстро загрузил к себе одну фотографию, где он, стоя за спиной дивана, на котором сидел Тодороки в голубой рубашке и пальцами в виде V, приподнимал его два локона, красный и белый, оголяя лоб. Фотография была поставлена на фоне чата с младшим сыном Старателя. И пусть тут впору было покрутить пальцем у виска, Канхьо это совершенно не волновало.       «Последний штрих», — подумал он, меняя имя контакта с Тодороки просто на Шото. Теперь можно было спокойно отправляться на ночной перекус.       Тодороки, стоявший у себя во дворе, делал с контактом Реисэцу то же самое.