Академия героев. Эволюция

      Сейчас бы волком выть...       Сначала казалось, что он будет лежать без сна в глазу всю ночь: ты не можешь после такого потрясения просто спокойно провалиться в безбрежную темноту, но хотя бы тут ему повезло — отошел раньше брата и сестры ввиду набранной за день усталости, но везения, увы, на большее не хватило. Думалось сначала, что он проснется примерно за пару часов до полуночи, в той до безобразия крохотной, но такой уютной, прелестной квартирке, в которой он и Фуюми прожили всего-навсего три месяца, но прикипели к жизни в такой прелестной тесноте, потому что о старой там не напоминало ничего, и все произошедшее после Фестиваля окажется каким-то дурным, вызванным таким насыщенным днем, сном, и эта прелестная жизнь, в которой были лишь он и старшая сестра, пойдет дальше своим чередом.       Но его разноцветные глаза открылись в его родовых стенах, в его комнате, от которой он успел изрядно отвыкнуть, одетый в тех же голубой рубашке и штанах (конечно же, мятых), что были на нем в Токио и из которых он даже не переоделся в пижаму, сразу расстелив себе футон. Тогда отчаянная надежда, созданная сладким самообманом и укрепленная им же, развеялась безо всякого следа, как дым, оставив отчетливое чувство, что что-то внутри него сейчас ощутимо сломается, и вот уж тогда...       Нет, но, этого ведь не могло быть. Все было слишком невероятно. Слишком шокирующе, чтобы быть правдой...       «Почему? — единственное, что сумел сформулировать мозг после череды безуспешных, трусливых попыток сбежать от всего этого обратно в сон. Болезненный вопрос, заданный в никуда, без конкретики, душераздирающий своим простором и наполненный всепоглощающим отчаянием. — Почему?» — и вырвись это наружу, голос пошел бы рябью от едва сдерживаемых слез, разбившись об плотную, меланхоличную тишину его молчаливой комнаты, совсем как этот натужный выдох, который, к сожалению, никак не облегчил это тошнотворное чувство, опознать которое совсем не удавалось, настолько оно было огромным, сложным. Казалось, что он ощущал слишком многое одновременно, и это все металось внутри него, никак не находя себе места, как беспокойный призрак, и безжалостно сжимало сердце, не давая даже ровно дышать.       Но он просто лежал, причем с сухими глазами, лишь му́ка на лице — и все. Даже ожидаемый отчаянный крик, который точно бы заставил всех домашних (при условии, что они были дома) сбежаться у него, остался в нем, как-то затухнув и притаившись, хотя, казалось, еще немного — и он прорвется наружу.       Он перевернулся на спину, уставившись в потолок невидящими глазами. В голове было пусто — просто звон, который эхом отдавался в ушах, не меняя частоты.       «Ты ведь сказала мне... Слово в слово, что мне не нужно его прощать!..» — но и эта единственная пришедшая мысль, которая стала возводить очередной оплот, безнадежно разбилась об какое-то осознание: Рей Тодороки сказала это специально. Это были просто слова, которые он так жаждал услышать от нее — матери, чьи слезы всегда приносили ему боль. Оставалось только гадать, каких усилий ей стоило заставить себя сказать это, потому что этим она точно настроила его против себя и, должно быть, усугубила и без того незавидное положение всего семейства Тодороки.       «Разве я прошу от вас чего-то невозможного?» — последние слова мамы прозвучали в голове очень четко, заставив похолодеть от какого-то ужаса, перевернуться на левый бок и непроизвольно согнуться в спине. Делать ничего не оставалось. Он уже не мог ничего поделать, потому что все уже случилось. Подобно заклинившей пластине, в голове вертелся этот случай,       (Руки Рей Тодороки отнялись от ее груди и руки навзрыд плачущей дочери и стали спешно утирать влагу с лица, глаза на котором преисполнились великой болью. Ни он, ни Нацуо, ни тем более Фуюми не проронили ни слова, они не смели, а беловолосая встала и ушла (именно ушла, заметьте, а не подорвалась и убежала, и чем-то это нехарактерное для такого эмоционального состояния спокойствие красноречивее всех слов и выражений показывало глубину, бездну того отчаяния, в котором она пребывала.) Два брата сидели за котацу с роботизированным выражением лиц, едва внимая горестным всхлипам старшей сестры, что опустила лицо в ладони и без остановки лила крупные горячие слезы. Старший пришел в себя раньше младшего, став предпринимать попытки успокоить сестру, которая тонула в собственной боли, но успех едва ли можно было назвать даже худо-бедным.)       место которому было лишь в кошмарных снах — никак не в реальности.       «Простите... — Следом на поверхность сознания всплыл голос Фуюми, такой же надломленный и преисполненный ножом проходящим по сердцу сожалением. Хотелось зажмуриться, зажать уши руками, лишь бы всего этого не слышать, но эти действия только бы все усугубили — дали бы понять, что он сходит с ума от этого гнетущего чувства вины, и тогда бы он точно не выдержал. Шото вспомнил, как Нацуо, явно через силу оклемавшись от шока, помог ей, сломленной и разбитой, встать, и, придерживая ее за плечи, провел в ее комнату, где старшая сестра, которая годами взращивала в себе стержень после инцидента с матерью, смогла бы выплеснуть все свое горе без остатка, чтобы потом суметь отойти в спасительное забытье. — Я... Я должна была... быть опорой... Для вас, для... нашей семьи... чтобы... Чтобы не дать ей... нам... распасться... Распасться полностью, но я... Я не справилась... мне... МНЕ ТАК ЖАЛЬ! ПРОШУ! ПРОСТИТЕ! УМОЛЯЮ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ!»       А он остался сидеть за котацу в одиночестве, ощущая себя в каком-то неприятном сне. Должно быть, Нацуо пришел проведать его, убедиться, что младший брат хотя бы в относительном порядке, ибо после подобного он месяцами ранее оказался в больнице с тяжелым нервным срывом, но застал пустую гостиную: Шото ушел. Он почти механически встал и, не отдавая себе в этом отчета, пошел в свою комнату на полуонемевших ногах. Смутно помнилось, как он достал из шкафа футон и расстелил его, и как при этом он двигался — обрубленно, нарочито размеренно. Едва он лег, глаза мгновенно плотно закрылись, отгораживаясь от реальности, словно после ночного кошмара, от которого ты боишься открыть глаза в опасении, что все еще находишься там. Перед тем, как провалиться в сон, плечо сквозь одеяло ощутило знакомое прикосновение братской ладони.       «Все будет в порядке, братец, — теперь в голове прозвучал голос Нацуо, обесцвеченный и как никогда подавленный, выдающий противоположное сказанному. — Все будет хорошо, вот увидишь.»       И потом пришло спасительное забвение, которое, наверное, еще долго не могли найти старшие брат и сестра. Последняя выплакала глаза на плече у Нацуо, который не выпускал ее из объятий, пытаясь дать ей хоть малейший покой и самому не стать пускать слезы, потому что осознавать, что слезам матери нашлась другая причина, куда более ужасная старой, было невыносимой пыткой. Если бы только она взъярилась, впервые в жизни повысив на них голос и подняв руку...       «Лучше бы ты так и сделала», — было общей мыслью троих потомков. Это было бы куда милосерднее, чем горько расплакаться перед ними, оставив их чувствовать себя гниющими заживо от этого разъедающего осадка.       (бззз...)       «Ты сказала, что гордишься мной, но я этого совсем не чувствую, — глубокий вдох — очередная попытка успокоить себя, которая ожидаемо терпит крах. — Ты сказала, что я не раб своей крови, — ткань футона скомкалась в сжатом кулаке. — Что я могу стать тем, кем захочу, но я причинил тебе боль, совсем как он. — Челюсти сжались. В разноцветных глазах плескалось неимоверное сожаление. — Мама... Я не хотел. Я не хотел, чтобы все вышло вот так.       (бззз...)       Я просто хотел быть героем..., — он перевернулся на бок, закрыв глаза, в которых вот-вот стало бы рябить. Спина согнулась под натиском желания придать телу отгораживающее от всех проблем положение. Желудок болел. Болел от этих переживаемых эмоций и долгого отсутствия пищи, но аппетит покинул его давно и, походу, надолго. — Таким, каким ты бы хотела меня видеть и каким ты бы могла по-настоящему гордиться».       (бззз...)       Но разлитым в воздухе вине и сожалению нашлась помеха полностью заглотить его. Телефон, лежащий возле футона, прямо на полу, потревожил эту гнетущую атмосферу самобичевания почти       (бззз...)       непрекращающимися вибрациями от входящих уведомлений. Каминари, кажется, сделал ему бо́льшее одолжение, чем думалось тогда, согласившись недолго подержать его смартфон у себя, тем самым зарядив, иначе бы сейчас он уже стал захлебываться в этой боли, которая, правда, никуда не делась.       (бззз...)       Но на это было все равно, потому что скоро ему перестали бы писать, кто бы это ни был, и грусть, которая сейчас остановилась на одном уровне, как вода, занялась бы им уже полностью, а потом, скорее всего, все это вылилось бы в тяжелую депрессию.       (бззз...)       Рука вяло, словно едва живая, сократила расстояние между собой и гаджетом, который       (бззз...)       без остановки вибрировал, оповещая о входящих сообщениях.       (бззз...)       Дисплей зажегся, отогнав сгущающиеся в комнате тени, которые приходили на смену пробивающемуся через бумажные окна тусклому свету. Грустные глаза Шото сощурились, но потом на шторке уведомлений увидели аватарку: неряшливо свисающие красные волосы, улыбка акуленка, домашняя одежда, а рядом кто-то в черной безрукавке, хмурыми глазами и светлыми волосами.       (бззз...)       Киришима Одноклассник — был сохранен контакт, и, увидев адресанта, он ощутил какое-то непонятное для себя разочарование. Шото перевернулся на спину, снова уставившись в потолок. Руки бессильно легли на футоне, пальцы разомкнулись, перестав держать гаджет, который теперь просто лежал на ладони и все продолжал       (бззз...)       исходить вибрациями от оповещений. И что ему, интересно, надо? Даже почувствовалась какая-то противная зависть, которая делала все происходящее с ним еще более невыносимым: у него сейчас все хорошо, все отлично, причем настолько, что он даже в расположении духа писать кому захочется. Он ведь даже не знает, какого это: осознавать, что ты причинил боль человеку, которого любил всю жизнь. Наверняка сейчас этот во всех смыслах счастливчик хочет, в привычной своей манере, завести разговор, как все вчера было круто, бомбезно и...       «...седые волосы в его возрасте...»       Мельком увиденные иероглифы в сообщении сложились в обрубок предложения только сейчас, перед мысленным взором. И о чем он, интересно, ему пишет?       Хотя...       Наверное, все-таки стоит удостоить его хотя бы прочтением сообщений.       Все так же отстраненно, с открытой неохотой он взял телефон и, разблокировав, открыл чат с Киришимой. Первые четыре сообщения оказались какими-то видео-эдитами с одной небезызвестной платформы. Пятое сообщение же представляло из себя полноценный фотоальбом, от которого ощутимо пахну́ло ностальгией: это были фотографии, наделанные с момента застолья с новым одноклассником и до позавчерашнего дня. Шото как-то неожиданно для себя хмыкнул, увидев их. Какое-то из фотографий можно было бы сделать аватаркой... Причем самой первой, до этого он что-то обходился без фото на профиле. Мужик, привет. Как ты? Извини, что так завалил тебя всем этим. Не мог не поделиться этими охрененными нарезками и фотками Вчера ты дал жару, причем буквально. Я так рад за тебя!       Было три сообщения после видео и альбома, но потом Шото увидел резко сменившееся настроение в следующих и установил причину почти сразу, стоило лишь заметить, что просмотренное и прочитанное было прислано заметно раньше, причем незадолго до его пробуждения. Сейчас же телефон, оказалось, разрывался от следующих отрывочных, едва ли не вопящих и бросающих в лицо обвинения сообщений: Мы с Мидорией только что были у Бакуго       А.       Ну, что ж, у седых волос по крайней мере стал появляться более четкий смысл. Точнее образ. Ему нужно к стоматологу, чтобы нарастить новые зубы Если ты забыл, то он их ему выбил Я его почти не узнал Чел, он был, ну, САМ НЕ СВОЙ Его мать сказала, что он совсем не спал после того, как пришел домой и что слово из него вытянуть не могла. Он даже не ел весь день Мне так эту женщину стало жаль потом. Ты бы ее видел, была вся бледной и как будто постаревшей от нервов. Сказала, что целый день умоляла его сказать хоть что-то, но тот просто сидел на кровати, часами, и смотрел в никуда Она, конечно, была в курсе, что у них были стычки и всеми силами пыталась отнестись ко всему этому дерьму с пониманием, но, блин, я почти физически ощущал, как она презирает его за то, что он сделал с ее сыном А самое, млять, паршивое — ее даже не в чем упрекнуть, потому что ее можно понять! Какая мать не станет беспокоиться за своего ребенка, какой бы тот ни был мразью, если с ним случится хоть что-то подобное? Седые волосы в его возрасте, знаешь ли, ненормально. Причем СОВСЕМ ненормально, ты это понимаешь? Понимаешь, какой это лютый писец?!       Сообщения читались как-то отчужденно, никак не проникаясь вложенными в них эмоциями, что стало заметно в следующих двух, которые в ответ отправил Шото:

Привет, Киришима.

Что случилось?

      Он печатал, не отдавая себе в этом толкового отчета и все еще находясь в своей яме печали. Его сообщения тотчас же отметились прочитанными, на шапке чата с Киришимой мгновенно замелькал карандаш, набравший одно сообщение, что заставило в нем уже чуть живее разворошиться какому-то чувству, кажется, небольшому изумлению: Ты не против, если я тебе сейчас позвоню? Просто, печатать мне не очень удобно, а рассказать есть что. И про твоего братана тоже надо поговорить       «Про кого?» — теперь изумление почувствовалось отчетливее наряду с какой-то непоняткой, а потом слабо пришло осознание, за которым последовало уже полноценное удивление: Киришима назвал его, которого он не вспоминал с момента прихода в этот обитель кошмаров, его братаном? Что за фривольности в выражениях?       Однако, минуточку...       Стоящий на беззвучном смартфон вновь зашелся в вибрациях, но на этот раз от входящего звонка от контакта Киришима Одноклассник, который даже не стал дожидаться его ответа. Что ж, видимо, ему действительно было о чем поговорить с ним.       «Братаном?»       Спустя пару секунд входящий звонок был принят безо всякого энтузиазма. Вяло, почти неосознанно смартфон поднесли к уху под белыми волосами, а губы едва живо проговорили: «Да?», дав начало не самой приятной беседе.        — Чел, — Киришима даже не обратил внимания на голос Шото, в котором можно было, вслушавшись, уловить сдерживаемые слезы. Он сам звучал как-то неровно из-за дыхания, словно быстрым шагом направлялся куда-то. Весенний ветерок врывался в динамик, — слышишь меня?        — Слышу, — ответил он тем же голосом, что и раньше.       Какое-то время были слышны лишь шаги, дыхание да уличный шум. Собеседник явно пытался привести мысли в порядок, но, судя по заглатываемым слогам, получалось это с незавидным успехом.        — Мы с Мидорией разошлись только что почти, — наконец, начал Киришима, а потом, выдержав секундную паузу, перешел к рассказу с изменившимся тоном: — Я его почти не узнал. Ты должен был видеть его: сгорбившийся, смотрящий в пол, с седыми, мать его, прядями. Я их увидел в первую очередь, когда его родители провели нас к нему, почти умоляя проведать его и надеясь, что тот заговорит хотя бы с нами — его близкими друзьями, как они нас назвали. Мидория пришел в настоящий ужас от его вида и просто, млять, с порога кинулся к нему с расспросами, что с ним да как, но тот не отреагировал. Типа, совсем. Даже не нагрубил и не оттолкнул, как всегда это с ним делал в такие моменты. Меня он то-МЛЯ! — мгновенное громкое ругательство перебило рассказчика, который, увлекшись повествованием, перестал следить за дорогой и, походу, споткнулся о неровность или камень, чуть не потеряв равновесие. Две секунды ушли на восстановление дыхания, — ...тоже игнорировал... упрямо делал вид, что нас нет и явно пытался не пересекаться с нами взглядом, что тоже было на него не похоже, и от этого нам стало тревожно уже не по-детски. У Мидории аж слезы стали наворачиваться, так этот бедолага перепугался за него, уже откровенно умолял его хотя бы как-то дать ему знать, что с ним происходит. Я то и дело поглядывал на его родителей, которые стояли на пороге комнаты и смотрели на нас с такой надеждой, что мне аж плохо становилось, — Киришима замолчал. Шаги и дыхание остановились, кажется, он присел на лавочку или просто замедлил ход. В последних словах стал прокрадываться сломленный тон, который полностью окрасил продолжение: — В какой-то момент он... Он просто не выдержал. Вскочил, буквально подорвался с кровати и... — очередная пауза, причиной которой было переформулирование Киришимой продолжения: — Ты когда-нибудь видел, чтоб в глазах так живо читались эмоции? Говорящие яснее всех, мать его, слов, потому что от него мы их так и не услышали! Он пытался что-то сказать, он мучился в попытке — ПОПЫТКЕ — что-то выговорить, но он просто не мог, понимаешь? Он натурально не мог ничего сказать. У него только выходили какие-то звуки, дрожащие, заикающиеся, но ни единого понятного слова! — послышался хруст. Кто-то на эмоциях сломал, кажется, что-то деревянное. — Е-мое, как же он потом разрыдался... Просто, закрыл лицо руками, сгорбился и стал так душераздирающе сипеть от бессилия, что у нас у всех сердца в желудки упали. Мы все аж как вне себя подорвались и кинулись к нему, чтобы успокоить его. Это... это было просто... — но Шото, пока его собеседник пытался подобрать подходящее слово, на одном безразличном выдохе изрек:        — Понятно, — и засобирался уже сбросить принятый вызов — не было никакого желания слушать весь этот пламенный рассказ, — однако пришлось повременить с окончанием чужого эмоционального монолога, потому что Киришима неожиданно взорвался:        — «Понятно»? Ты сейчас прикалываешься?! «Понятно» — и все? Ты... Тебе надо было это видеть! Вот тогда тебе было бы ВСЕ понятно! — он резко замолчал, пытаясь вернуть себе самообладание и не наговорить лишнего, но в динамик врывалось его нервное дыхание.       Однако Шото ощутил, как в нем начинало закипать раздражение, которое в его состоянии запросто могло вылиться в нечто неприятное и разрастись до нежелательных масштабов.        — Скажи мне, ты вообще осознаешь всю эту ситуацию? Канхьо его, млять, растоптал! На глазах у всех растоптал его гордость и личность! И как у него только хватило жестокости на такое зверство. А его истерический смех? Он же, черт его дери, тогда же понял, что сделал с ним, и откровенно злорадствовал! И даже при всем при этом мать Бакуго очень старалась отнестись с пониманием ко всему случившемуся, даже слова не сказала в его сторону, пусть и явно стала его презирать.       На какое-то время повисло молчание, во время которого Шото явственнее почувствовал, что его нервные узелки ощутимо натянулись.        — Он оттолкнул нас, — продолжил рассказ Киришима, но уже спокойнее. — Мы... мы просто хотели показать ему, что мы с ним, рядом, я, его родители и Мидория, но он просто прорвался сквозь нас и завалился на свою кровать. Он снова попытался что-то сказать, но, когда у него опять ничего не вышло, он разрыдался уже в полный голос. Просто... просто закрылся подушкой, от всех нас, и этим он, кажется, хотел дать понять, что не хотел, чтоб его видели... Таким. Мы его не оставляли, просто не могли бросить его тонуть во всем этом, сидели рядом пока он...        — Зачем ты мне все это рассказываешь? — на той стороне линии резко замолчали в явном замешательстве. Шото даже не стал стараться придать своему голосу привычное ему звучание, но Киришиму удивил не нестройный тон.        — А... То есть «зачем»? — вопрос был полон недоумения. — Чувак, честное слово, ты меня... сейчас капец как удивляешь! — тон вновь приобрел почти истерический оттенок. Кто-то, кажется, даже схватился свободной рукой за свои волосы от такого изумления. — То есть, тебе наплевать? Насрать на то, что с Бакуго хрен знает что творится из-за твоего кореша? — И опять это неприкрытое объявление об его с Канхьо отношениях, о которых он толком не задумывался все это время, но эту мысль быстро отмело далеко на задний план. Сейчас хотелось только покоя — и все.        — Так позвони ему, — интонация стала чуть стройнее, но лишь насколько это позволяло лежачее положение. — Я... Я сейчас совсем не хочу ни с кем разговаривать.        — С чего ты, млять, взял, что он мне ответит? Он даже в сеть не заходил давно! — и действительно, контакт Реибро, как его сохранил Киришима, в последний раз был онлайн где-то пару дней назад, а присланные около получаса назад фотографии так и не отметились просмотренными. — А ты ему писал? Звонил? Вообще хоть как-то выходил на связь? — он услышал вздох, а потом ответ:        — Значит, он еще спит. — Вопросы, заданные Киришимой, казались не особо важными, чтоб дать на них ответы. — Мне бы он тоже не ответил.        — Спит, — тут же повторил Киришима, но как-то едко. — Спокойно спит, при этом зная, что разрушил кому-то жизнь. — Послышался натужный выдох — красноволосый встал с предполагаемой сломанной лавочки, неспешно продолжив путь до известной лишь ему точки. — Просто... я просто в ауте, честное слово. У него так крепко стоит на эти злые шутки, что я сейчас сомневаюсь, точно ли у него все в порядке с башкой. Помнишь ситуацию с этим дебильным гранатом? С кофе в том ресторане? С Серо?       «У него — что?» — был вопрос, но озвучено было другое: — Помню.       Однажды зимой, когда Шото еще лежал в больнице и приходил в себя, Канхьо прислал ему какое-то видео, где он, находясь на кухне-лоджии, снимал происходящее на камеру заднего вида и пытался при этом спрятать телефон, чтоб задуманное уж точно удалось с желаемым успехом. Справившись с этим, он позвал Серо, который тогда в одиночку гостил у него и находился в другой комнате, после чего быстренько положил в рот две хрупкие льдинки, зажав их между зубами, и набрал в рот с небольшого пузырька какую-то очень похожую на кровь жидкость. Как только его одноклассник зашел на кухню, Реисэцу принял мученическое выражение лица и стал жестами показывать ему на свою неподвижную шею. Поняв, что тут требуется его помощь, озабоченный состоянием одноклассника Серо подошел к нему и, взяв за голову, попытался аккуратно повернуть ее, чтоб помочь вернуть внезапно онемевшей шее подвижность, но едва он повернул его голову, Канхьо сжал зубы, громко хрустнув льдом, и пустил из уголка рта запачкавшую его светло-серую футболку «кровь», упав в притворной смерти прямо на руки Серо, который побледнел прямо на глазах и сам хлопнулся в обморок вместе с ним на руках. Не то, чтоб Шото нашел этот пранк забавным, но тогда он очень хорошо для себя уяснил, что не хотел бы оказаться на месте Серо, потому что...        — Я тебе отвечаю, — прервал мысли Киришима, — он просто какое-то чудовище. Я сейчас реально задаюсь вопросом, как он собирается стать героем, с такой-то шизой.       Пауза.        — Он... Он не чудовище, — начал Шото. — Его...        — Пф, конечно, — бесцеремонно перебили его. В голосе слышалась какая-то снисходительность. — Конечно же, ты будешь оправдывать своего кента несмотря ни на что.       И тут младший ребенок Старателя резко принял сидячее положение, потому что этот разговор только что обещал стать напряженнее.        — Я его не оправдываю, — сказал он чуть более живо. Колено согнулось. — Ему вовсе не было обязательно доводить ситуацию с Бакуго до такой крайности, но я хочу сказать, что понять его можно.        — Мужик, ты себя хотя бы слышишь? — Киришима снова повысил голос. — Ты же... ты же просто сейчас противоречишь самому себе! Как, черт возьми, его можно понять, если ты сам говоришь, что ему не было нужно доходить до такого звездеца?        — Киришима, — разноцветные глаза закрылись, а свободная рука заключила переносицу между указательным и большим пальцами — жест, показывающий явную попытку успокоить себя и не дать копившейся внутри желчи прорваться наружу. — Ты меня вообще... — но вместо продолжения последовал раздраженный вздох: все равно до него не дойдет. — Ладно. Ладно, можешь думать, что я его прикрываю, потому что я совсем сейчас не хочу с тобой спорить — и тем более ругаться, — но попытайся вспомнить, как Бакуго действовал ему на нервы все эти месяцы.        — Чел, но это ведь совсем не повод доводить его до потекшего шифера! — в голосе Киришимы теперь появилась какая-то мольба. Мольба, с которой он призывал его к здравости мысли.        — Их приходилось разнимать, — продолжил Шото, — первое время, чтобы они не покалечили друг друга, и это всегда случалось только тогда, когда Канхьо по-человечески не выдерживал. Больше не мог... — глаза зажмурились сильнее от усилия затолкать обратно рвущуюся наружу агрессию, в которую превратилась снедающая его боль и стала пробираться наружу через этот разговор, но на каждой следующей попытке обнаруживалось все больше трещин. Как же все это достало. — ...выносить его чертовых колкостей! — теперь его дыхание потеряло стройность, а слова полились безо всяких препятствий. — Их предупредили, что одного из них исключат, если они снова подерутся, и даже после этого Бакуго никогда не упускал возможности намекнуть или прямо сказать ему, будто он в нашем классе лишний, явно пытаясь спровоцировать его, ты это понимаешь? Канхьо никогда даже не смотрел в его сторону, всегда пытался пропускать его слова мимо ушей, и это как будто больше злило Бакуго. — Внезапно вспомнилось, как он провожал этого Черныша в раздевалку после отравления острой пищей и с растаявшей причудой. По дороге он снова принял это странное, закрытое положение тела и обмолвился, что Юэй поставил ему максимально высокую планку, которую он должен был осилить ради права продолжить получать образование в этой геройской академии. Тогда он выглядел подавленным — это был один из немногочисленных случаев, когда Шото видел его, хоть как-то реагирующим на давление от сложившихся проблем, — но этот бедолага к концу дня из-за этой безмерной усталости, горя от предстоящего исключения или чего-то еще не додумался, что условия автоматически упростились, когда его трехпричудность оказалась всего лишь всеобщей догадкой, появлению которой он поспособствовал своими чуть ли не выкобенивающимися стараниями. Через него это узнал весь остальной «А», и, возможно, даже параллель «Б», но ими все забылось до поры до времени из-за происходящих в минувший день событий. — Я уже молчу про то, что он открыто радовался, когда Канхьо резали. — И снова воспоминание: Шото бежит в лазарет, точно зная, что придет в нужную палату, ибо эта красная цепочка из насыщенных кофеином кровавых капель на полу могла привести его только к нему. Буквально истекающий кровью Канхьо, торчащая из бессознательного тела острая бумага, иссеченное порезами лицо, суетящиеся врачи, перебивающая белизну первых бинтов кровавая краснота, — все эти образы вспыхнули в голове отрывками из какого-то лихорадочного кошмара, в котором черное кровило алым. И ведь он пришел в себя довольно быстро ввиду этого самого кофеина, который сильно сокращал время действия причуды Полночи, и почти подорвался с желанием и явным намерением устроить разборки этой академии, что испоганила ему день. — Вспоминаешь теперь? Из-за него он даже чуть не отрубил себе пальцы... — На этом хотелось замолчать, потому что сказанное уже могло образумить одноклассника, но очередное воспоминание заставило разноцветные глаза раскрыться шире, а языку — вырваться из хватки рациональности и продолжить лить ядовитую тираду: — Бакуго метнул в него нож, хотя бы это ты можешь вспомнить и понять, что в тех условиях, в которых это все было, для него бы все могло закончиться смертью, а этот идиот навсегда перекрыл бы себе путь к це...        — Да ему уже почти...        — Он буквально собирался взорвать ему лицо и оставить уродом на всю оставшуюся жизнь! — Шото незаметно для себя перешел на крик. Мало того, что Киришима перебил его, так он еще и продолжал выставлять Бакуго невинной жертвой, отчего полыхнуло уже окончательно. — Из-за него Канхьо получил сотрясение мозга, помнишь это? Помнишь, с какой ненавистью он атаковал его в спину? С какой яростью ударил его в живот и что с ним потом было? Случаев уйма, и после всего этого ты хочешь сказать, что его нельзя понять?        — Аты? — вопрос последовал мгновенной скороговоркой, а наглость в тоне Киришимы была подобна камню в лоб, что обескураживала и заставляла терять дар речи. Разговор продолжился на повышенных тонах: — Ты щас его так отмазываешь, как будто тебя ничего не коснулось!        — Ки... Киришима. — «Заткнись...» — но это слово почему-то прилипло к языку в нежелании быть услышанным. Фамилия же одноклассника вырвалось сочащимся огромным раздражением выдохом, но тот этого не слышал.        — Или ты забыл, что он чуть не передавил там нас всех?! Ты... Ты ведь тоже не знал, что он скрывал от нас буквально ВСЕ!        — Киришима. — Придурок... Его загнали в угол, и теперь он подло начинает переходить на личное. Этот и без того ужасный день только что обещал стать самым мерзотным в его жизни из-за всех этих образующихся пропастей.        — Он не доверял даже тебе, а ты его так отмазываешь, как будто...       (...я хочу чтобы ты был счастлив...)       Конец перебили эти прозвучавшие в голове слова, от которых Шото снова оцепенел и неосознанно потянул свободную руку к правому плечу, почувствовав фантомное прикосновение. Эти слова...       Принадлежали Канхьо?       Сознание мертвой хваткой вцепилось в мысли о нем, словно утопающий — за спасательный круг, но внутри как будто что-то сжалось. Сжалось от...       От чувства обиды. Причем на друга, о котором он вспомнил только сейчас, с чужой подачи, и существование которого в полной мере осозналось не раньше, отчего на лице отразилось явное неверие.       «Канхьо...» — и снова какое-то чувство, которое сразу не удалось опознать.        — ...так какого хрена ты...        — Не лезь не в свое дело, — количество злобы, которым была напитана фраза, удивила его самого, потому что ее подлинный источник все еще находился где-то за чертой его понимания. — Все это не касается ни тебя, ни Бакуго, ни Мидории — никого. Канхьо многое для меня сделал... — и очередная вспышка воспоминаний и уже полное осознание действительности. — Даже слишком, и поэтому я не собираюсь слушать, как ты поливаешь его грязью. Бакуго не сделал ничего, чтобы он заслужил вашей помощи. — На той стороне линии явно опешили от последней фразы, которая была озвучена лишь из желания задеть начавшего этот разговор одноклассника. — Ничего. Одни только оскорбления.        — Знаешь что? — чужой тон явно через силу приобрел стройность, но нервное дыхание выдавало чужую взвинченность. — Для него же было бы лучше, если б щас он паковал все свое дерьмо и готовился свалить отсюда... И я искренне надеюсь, что когда-нибудь он...        — Киришима!        — ...на собственной шкуре ощутит все, что он натворил! — и все. Трубку бросили, а Шото — кинули. Кинули обратно разлагаться в этой яме чувств, которая теперь стала полыхать огромной злобой. Пальцы сжали телефон до тряски и побелевших костяшек. Устройство стало скрипеть в хватке, грозясь раньше срока прийти в негодность. Бросок наотмашь отправил его в полет; кинувшиеся к лицу ладони, упавший на футон затылок и все силы, брошенные на удержание крика, в котором уж совершенно точно бы услышалась ярость. Сейчас делать не оставалось больше ничего — только пытаться не потерять самообладание, но и это выходило плачевно, потому что кулак с грохотом ударился об пол в бессильном бешенстве: Киришима, чертов паскудник, оставил последнее слово за собой и сумел-таки его задеть,       (...ты был счастлив...)        — Канхьо... — голос севший, подрагивающий от усилий не закричать. — Просил же я тебя... «Не наломай дров»... Зачем это все. Зачем?       Как же все сложно...       КАК ЖЕ ВСЕ СЛОЖНО!       «Побеждает тот, кто умеет планировать», — тоже его слова, его девиз, которым он как-то поделился с ним и весь смысловой объем которого дошел до него только сейчас, породив холодящую кровь мысль, что Канхьо предугадал итоговый расклад и специально отдал ему победу дабы исправить свою безнадежно испорченную репутацию среди обычного люда, ведь такие хитросплетенные махинации так аккуратно вписываются в рамы его стиля.       Но эти слова...       В них было столько искренности, в этих словах, столько чистоты, а взгляд этих странных, светящихся глаз, которых раньше черноволосый стеснялся, был такой мягкий, такой нежный. Такое Шото видел и раньше, в тот зимний день, когда он, объятый отчаяньем, как сейчас, сломался на его глазах и был окутан поддержкой, неожиданной, но такой необходимой...       Нет, эти чувства, этот взгляд, — такую искренность невозможно подделать, тем более ему, и от этой последней догадки стали беспорядочно развиваться, виться и ветвиться мыслительные цепочки, которые ныряли все глубже в прошлое и охватывали все воспоминания с Канхьо вплоть до его первого дня в Юэй. Все эти чувства, вся эта вина, сожаление, отвращение к себе, — все это обвилось вокруг него клубком смертельно ядовитых змей, пытаясь утянуть в бездонные ямы печали и скорби, но это выходило тщетно.       «Я... Я больше не одинок», — за эту мысль было впору посмотреть на него как минимум с непоняткой, ибо на извечно безэмоциональном лице стало отражаться самое что ни на есть искреннее изумление, словно он открыл для себя какую-то невероятную истину... Причем несмотря на то, что их уже, кажется, давно считали друзьями, и что у них были некоторые близкие моменты, например, совместные прогулки, которым дал начало Шото (но надо отметить, что далеко не из-за дружеских соображений) и которые потом незаметно стали перерастать в нечто большее, такие как совместные фото за день до Фестиваля, чисто к примеру, готовность выручить друг-друга из разных ситуаций (хотя, это Шото считал чистой человечностью и ничего более. Как, например, то, что перед очень долгой разлукой следует обняться с человеком, с которым ты проводишь так много времени, что уже начинаешь его просить называть тебя по имени, при этом испытывая некоторое смущение) и один общий маленький секретик, сохранить который его упросил Канхьо, причем так настоятельно, что взамен аж сделал для него исключение из своего правила и дал ему разрешение касаться его, по его словам, «когда ему только заблагорассудится». Причем он почти паниковал, до того он не хотел, чтоб хоть какая-то живая душа узнала об этом.       Но это все происходило по какому-то незаметному, самовозникшему течению, и должным вниманием удостоилось только сейчас, когда разверзлись пропасти между ним, его семьей и одноклассниками, оставив единственную уцелевшую тропу-наводку на него — на Реисэцу.       Реисэцу Канхьо, который был сиротой с пяти лет и воспитывался бабушкой.       Реисэцу Канхьо, которого беспощадно ослепили спустя неделю после его поступления в Юэй.       Реисэцу Канхьо, чье имя казалось выдуманным и писалось двумя кандзи, отчего после такого разбора оно становилось особенным и как будто китайским.       Реисэцу Канхьо, которому несказанно повезло иметь две безупречно сочетающиеся причуды, что уже расположило бы любого стать героем.       Реисэцу Канхьо, который был его другом, причем близким, это уж точно, а иначе как еще объяснить, почему обычное напоминание Киришиме о косяках Бакуго резко перешло сначала в его ревностную защиту, а в самом конце едва ли не в готовность отвесить ему вправляющую извилины затрещину? И это все несмотря на вытворенное кем-то зверство? Хотя, стоит отдать ему должное: от этой бешеной шавки теперь хотя бы не будет слышно оскорблений, криков и грубых пожеланий смерти, впрочем, Бакуго его сейчас совсем не волнует — у него есть как минимум эти двое, Красный и Зеленый, помощи от которых он (из вредности ради скажем это) абсолютно не заслуживает. Он же думает совсем о другом, который Черный-с-Белым, думает и испытывает чувство, которое он бы назвал беспокойством, даже переживанием за Канхьо, вот только было ощущение, что это было не полное осознание, уж слишком иной спектр приобретали эти чувства и слишком это все жиздилось на всех тех воспоминаниях о нем, которые у него были.       И вновь разноцветные глаза выразили искреннее удивление, потому что он понял, что переживает за него по-особенному — соответствующе.       В какой-то лихорадочной спешке тело рассталось с ложе несмотря на грузное горе. Шатающейся из-за затекших ног походкой Шото сократил расстояние между футоном и открытым шкафом — телефон явно улетел туда, запутавшись в смягчивших удар одеждах на вешалках и упав на дно мебели, — и почти сразу же нашел гаджет, на котором, к счастью, не оказалось ни трещинки. На удивление трясущиеся пальцы разблокировали телефон, быстро нашли мессенджер и чат Канхьо, который первый месяц был Реисэцу Одноклассник и кое-как набрали одно-единственное сообщение:

Канхьо, привет. Ты как?

      «Прошу тебя... Прошу тебя, Канхьо, ответь мне», — мольба сверкала в мыслях, едва ли не озвучиваясь бесшумно двигающимися губами. Цветные глаза с надеждой смотрели на шапку чата с Канхьо, ожидая увидеть зеленый огонек и мелькающий карандашик, но ничего не происходило. Было невдомек, что человек, который сейчас ему нужен был даже больше, чем тогда, когда ему стало невыносимо в компании матери (хотя, тогда он не разбирал дороги, но сейчас он был уверен, что направлялся туда в неосознанной потребности оказаться рядом с ним), лежал у себя в прихожей без сознания, а его голодный хасенок безуспешно пытался привести его в чувства. Стоит ли говорить, что его единственный вызов остался без ответа?       Взгляд выцепил время: 13 апреля, суббота, 17:56       «Неужели... Он действительно еще спит?» — Однако он бы удивился больше, если бы Канхьо, его друг, ответил ему, пусть тогда ему стало бы спокойнее. Все-таки, бо́льшая часть нагрузки минувшего дня выпала на его долю, ведь так? Сейчас он имеет право на отдых, если не острую необходимость в нем, ибо у всех есть свой предел, а его стойкость и выносливость достигли своих лимитов уже давно. Поэтому попытки дозвониться до него, тем самым разбудив, сейчас бы навряд ли оценились как достойные, даже несмотря на их мотив. Тем более, это же тот случай, когда ему везет на покой? Он ведь почти каждую ночь видит что-то, что напоминает ему о старом.       Да, лучше не беспокоить его. Он и так ему ответит. Он всегда ему отвечает.       «Канхьо...» — и ведь он бы перенес это все более стойко. Шото неосознанно представил его на своем месте и понял это, отчего потом стало стыдно перед ним. Стало стыдно за то, что он так угнетался при наличии далекой от счастливой, но семьи. Канхьо ведь с ранних лет лишили прав на подобие чего-то такого, и даже при всем при этом он никогда не был замечен плачущим — и тот перец не в счет, потому что кто не пустит слезы? — даже с влажными глазами, и это все несмотря на его судьбу, на то, что он своих родителей не помнил — только их имена. Его беспричудную маму, от которой он запомнил лишь любящие голубые глаза, звали Мидзу́ки, а отца, которого он не помнил из-за того, что тот пропадал на работе, звали Кьошита́ми. Реисэцу Мидзуки и Реисэцу Кьошитами, которым не повезло в один день нарваться на стеклянного злодея, жестоко разделавшегося с ними.       Ну, или просто искромсавшего их в фарш. Должно быть, Кьошитами пытался защитить бессильную жену, даже готов был пожертвовать собой, но увы. В этот день Реисэцу Канхьо остался сиротой, на попечение единственного родственника — бабушки, которая едва ли не сошла с ума от смерти сына. Бабушку звали Цукихи́на — очередная носительница экзотического, почти выдуманного имени. Не Хина (хотя, Канхьо называл ее так — бабушка Хина), что означало «солнце», не Цукиёми, что значило «луна», а Цукихина. Реисэцу Цукихина, которой внук послушно писал почти каждый божий день, а иногда и звонил, лишь бы она не беспокоилась о нем и знала, что с ним все хорошо.       Однако, если эта женщина смотрела вчерашний Фестиваль, то тогда кое-кто в самом обозримом будущем проблем не оберется. Почему у этого молодого человека глаза стали другими, например?       С прижатым к груди, словно крест, телефоном, он, лелея надежду получить в любой ближайший момент ответное сообщение, вернулся на футон. Минутами ранее терзавшая его ярость вперемешку с огромным горем теперь почти позабылись. Некогда было (да и не хотелось, причем совсем) возвращаться в этот омут печали. Мыслями он пребывал в прошедших днях, теперь уже со стороны наблюдая за произошедшими событиями, в каждом из которых фигурировало черное с толикой белого.       «Так вот как ты запустил мяч так далеко», — глупая мысль, на которую пролился свет только сейчас, когда всплыла правда о чужой силе. Подморозил немного и придал броску импульс через лед, используя криокинез — вот и весь секрет. Один из множества, которые он так рьяно защищал и не доверял никому, даже ему, хотя, друзья, тем более близкие, ведь делятся секретами? У Канхьо была одна привычка, хотя, точнее будет сказать правило: молчать. Молчать чуть ли не обо всем, что так или иначе было связано с ним, и, по всей видимости, исключений у него не было, даже для близких друзей. Причем это правило почему-то распространялось на пустяках, которые, скорее всего, для Канхьо таковыми не являлись, иначе почему он не сразу сказал ему в тот день, что у него проблемы со сном? Шото, ведомому этой самой человечностью, почти пришлось уговаривать его сказать ему, что с ним не так. Этот случай, произошедший незадолго до одного дня, который чудом не стал для Черныша судьбоносным и ставший им для одного из «Б», ему хорошо запомнился.       В начале учебного года в геройской академии Юэй практические занятия были упрощены с целью вернуть развинченным после отдыха студентам былые тонус и темп, а заодно продолжить инструктирование одного новенького обо всем в этом училище происходящем. К таким практическим занятиям относилась разыгрываемая на одном из множества полигонов спасательная операция под руководством Всемогущего, который разделил весь «А» класс на четыре команды по пять человек, на свое усмотрение отобрав из каждой по два, что должны были играть роли мирных граждан, нуждающихся в спасении после какой-то катастрофы. По волею случая на тот момент эти двое оказались в одной команде, а по прихоти учителя, который учел, что они уже бывали спасателями на предыдущем таком занятии, они оказались в ролях пострадавших. Их задача была проста, как безоблачный день: неподвижно лежать «без сознания» на дне глубокой темной трещины, пока поисковой отряд из трех человек (Шоджи, Мидория и Токоями) разработали бы план по их спасению. Тут надо добавить, что многими студентами практиковалось одно нехитрое занятие, за которое они и полюбили выпавшие Тодороки и Реисэцу роли: возможность вздремнуть, пока они дожидаются одноклассников. Более того, это давало дополнительный балл к реализму постановки, а также становилось причиной установки студентами своей «внутренней» шкалы оценки проведенной операции (хоть с итоговыми оценками их результат иногда мог разниться). Если одноклассника, играющего роль пострадавшего, удавалось «спасти» и не разбудить в процессе, то для них операция считалась успешно завершенной. Вот и Тодороки тогда, лежа далеко не на подушках, а на ровном каменном полу, решил воспользоваться данной возможностью.       Однако его едва успевшие сомкнуться веки широко распахнулись от какого-то вскрика, который ворвался в уши, заставив его резко встать от неожиданности и озираться в поисках источника такого шума, на удивление найдя это сразу ввиду контрастирующей с общей чернотой и темнотой белого узора из ромбов, которые были на ныне старом геройском костюме Реисэцу. Было очевидно, что он также решил не терять времени даром и попытался вздремнуть, но что-то его разбудило, и напугало. На вопрос Тодороки, что с ним случилось, он чуть поломался, но извинился за крик, сказав, что ему приснилось что-то очень неприятное. Неизвестно, что именно заставило Тодороки задать уточняющий вопрос касаемо сна — любопытство, суеверие, или все вместе, — но ответа от Реисэцу он услышал, когда задал вопрос в третий раз, чуть настойчивее, и от него вниз по спине пробежал холодок: «Пережитое».       Более он не смел спрашивать его о снах, не желая провоцировать его явную травму, которая абсолютно точно осталась после убийства его родителей.       «Ты ведь даже не можешь нормально спать», — и сердце сжалось от жалости, которая почувствовалась после осознания этой мелочи. Мелочи, которая прибавилась ко всем тем проблемам, что появились у Чертенка после Фестиваля.       (Я хочу, чтобы ты знал. Я думал, что до этого не дойдет.)       К тем проблемам, на которые он сознательно пошел. Ради него. Уж больно глупым он получался при допускании мысли, что такими действиями он хотел завоевать любовь и уважение зрителей, ведь он никогда толком не заботился о своей репутации среди простых людей, да и прочих студентов тоже. Вчера он пытался осилить поставленную ему Юэй планку и шел на таран весь день, пренебрегая другими студентами. Чего только стоят те моменты, когда во время марафона он просто скатывал их на ледяных горках за полосами. Они проиграют, но останутся доучиваться в академии. Он проиграет — прощай, цель. Цель не дать другим детям пройти через то, что прошел он. Канхьо никогда не говорил, почему он на самом деле решил стать героем: ни Шото, ни кто-либо другой ни за что бы не поверил, что кто-то может поступить в самую престижную в мире геройскую академию от неопределенности, чего он хочет от жизни. Так еще и то упорство, с которым он рвался на второй курс, в пух и прах разнесло озвученный им мотив, но дважды два сложить было не трудно, чтобы установить причину его решения стать героем льда: родители, разговоров о которых он избегал, лишь дав знать, что их убили — и все. Их убийство стало причиной, по которой он решил посвятить свою жизнь геройству, а объяснение ложному мотиву, озвученному им четверым в его первый день, было простое и единственное: вышеупомянутая привычка утаивать все и вся.       Интересно, а насколько сильной была его прабабушка? Навряд ли он найдет хоть какие-то упоминания о ней, ибо в те времена женщин не допускали на геройские факультеты даже несмотря на выдающиеся силы.       Телефон снова разблокировали. Шото зашел в мессенджер, точно зная, что зря надеется увидеть свое сообщение прочитанным, иначе бы ему пришло уведомление, что кто-то в сети. Точнее, что в сети Канхьо, ведь уже давно была настроена необходимая функция, чтобы быть в курсе, что именно этот человек, такой хлопотливый и занятой даже вне стен академии, выкроил немного времени для себя. На эту мысль он чуть сощурился, потому что телефон навел его на очередное воспоминание о нем. Воспоминание о моментах, когда он, заинтересованный его неординарностью, желал узнать его чуть ближе, и тут старый Реисэцу внезапно сравнился с нынешним, спустя восемь месяцев. Обнаруженная же разница была впечатляющей, сравнимой между небом и землей, и после этого все воспоминания стали идти в каком-то своем, не совсем хронологическом порядке, но абсолютно все из них проливали свет на один факт.       Кто, во имя всего святого, согласится прийти на забитую стрелку сразу же, причем в свой первый день?       Кто будет выкобениваться своими скульпторскими навыками, которые расположат одного буйного (Бакуго) против себя еще больше?       Кто пригласит к себе в гости целый класс, абсолютно незнакомых людей, и оставит хоть на какое-то время без присмотра у себя в гостиной, так еще и попросит их всех называть его по имени?       Сколько же примеров странностей, и каждый без исключения наводит на неопровержимый факт, что Реисэцу ввиду гиперопеки совершенно не знал тогда, как общаться с людьми, как коммуникация вообще работала. Этот его театральный жест, рука-лицо, который потом заменился на более естественные закатываемые глаза, и конфетки, которыми он всех угощал в первые дни своего пребывания в Юэй, — те же мелочи, лишний раз свидетельствующие об его социальной инвалидности. И тот факт, что он сам потом признался, что ему неловко от всего этого, едва ли делают ему скидку. Он ведь всеми этими действиями пытался выдать себя за нормального человека, хотя где — он, а где — «нормальный»? Чего только стоит его пламенная реакция на то, что Шото — сын самого...       А, нет, не будем пока трогать эти мысли, они все еще слишком тлетворны. Однако он помнил, как спросил у него, сбитый с толку его неожиданным удивлением: «К чему такая реакция?» Это слишком не было похоже на такого Канхьо, каким он потом его запомнил. Незнакомые с ним люди едва ли могли уловить хотя бы толику эмоций на его извечно безразличном лице, а вот Шото спустя время научился распознавать его почти невидимую мимику, выглядящую куда как естественнее для такого человека, как Канхьо, который из-за катастрофически низкой социализированности банально не знал, как реагировать на те или иные вещи, буквально на ходу подбирая что тон, что выражение лица. Он ведь даже не знал толком, как вести обычные, обыденные разговоры — только деловые, отстраненные, бездушные. Его самые первые клиенты, должно быть, после недолгого общения с ним остались под очень неоднозначным впечатлением. Примерно под таким, каким остались Киришима и остальные более полугода назад. Помнится, он с Серо засобирались на выходных пройтись по игровым и спросили у нескольких парней, не хотят ли те присоединиться к ним, чтобы лучше провести время. Охотно согласился Каминари, следом — Минета и Шоджи («Я только за!» — сказал он тогда, а потом отрастил несколько рук и поднял их. — «Всеми руками за!»). Шото отказался, сославшись на данное сестре обещание составить ей компанию в походе в супермаркет, но когда дело дошло до Канхьо...       Что ж, его «нет» было резким и холодным, расчерчивающим какую-то грубую линию, которая отстраняла его от одноклассников. И если отказ был просто сравним с неожиданным окатыванием ледяной водой, то дальнейшие нравоучения, что компьютерные игры — самая что ни на есть бесполезная трата времени, сил, денег и еще невесть чего, уже были как полярная стужа. Иида аплодировал стоя, но мгновенно застыл от удивления, когда ко всеобщей неожиданности этот полуфабрикат сказал, что прошел «Демонофобию». С одной стороны, это контрастирующее с предыдущей тирадой заявление должно было сказать всем, что из-за этого он разочаровался в играх, но на деле это выглядело чудаковато. Тогда Шото из интереса посмотрел в интернете, что это за игра, и надолго пожалел об этом, лишившись сна! После такого кто угодно мог бы усомниться в полной адекватности Канхьо, однако осознание простой истины перевешивало то не успевшее сформироваться отношение к нему, которое можно было потом назвать предвзятым: Канхьо просто пытался как следует распробовать вкус свободы, едва ощутив ее, и, как видно, незнание, как взаимодействовать с миром, его ничуть не пугало. Кстати, говоря о свободе, он ведь, даже с учетом его незавидно низкой социализированности, каким-то сбивающим с толку образом умудрялся в нужном свете предоставлять себя людям, которые ему нравились.       Хотя, это уже было самой обычной догадкой, потому что Шото никогда такого не видел лично, Канхьо ему об этом даже (вот сюрприз!) не рассказывал. Вся эта твердая уверенность в этом своей непоколебимостью была идентична установленной всем классом причине становления Канхьо героем. Это ноябрьское утро, сразу после двух выходных, которые дали всему классу после того незабываемого похода в лес, сейчас четко всплывает в памяти.       Привыкание к одинокой жизни в полностью пустом общежитии оказалось процессом более долгим, чем он себе представлял сначала, и, вдобавок к этому, первые несколько суток никак не обходились без долгих разговоров со старшей сестрой, чтобы та не волновалась, и всегда эти разговоры происходили по вечерам, когда Фуюми Тодороки освобождалась от учительских хлопот и у нее появлялись свободные часы, которые она тратила на разговор с младшим братом, наотрез отказывающимся возвращаться домой после того, как глава их семьи, по его словам, опозорил его на глазах у всего класса.       Именно эти акклиматизация и долгие беседы с сестрой выбили его из режима, заставив его проспать и опоздать на занятия в первый же учебный день. Задержка была отнюдь не критичной — всего несколько минут, — правда, старосту второго «А» Юэй это не всегда останавливало от громогласных, подчеркнутых жестами, лекций о важности такого качества студента, как пунктуальность.       И под раздачу в то утро попал и Канхьо. «Доброе утро» — приветствие донеслось за спиной, совсем неподалеку, заставив его остановиться и обернуться, чтобы увидеть неспешно сокращающего между ними расстояние одноклассника, который, скорее всего, задержался из-за работы. Примером вышеупомянутой пунктуальности он не был, но и не славился опозданиями, — был заурядной серединой между этими двумя крайностями, как самый обычный человек. В то утро он выглядел немного иначе, чем обычно, и совсем не из-за наледи или снежинок, которые появились на нем, когда Айзава из вынужденных мер заблокировал его силы — от оледенения не оставалось и следа. Едва заметно мелькающее на нем изменение выступило отчетливее, когда он подошел поближе: гематома, которая поразила половину его нижней губы. Увидев это, Шото сначала подумал, что холод-таки возымел над ним эффект, — утро было безоблачное и ясное, но солнце едва ли грело, а ветер пробирал чуть ли не до костей, предвещая аномально холодную для Японии зиму, — что после длительного стирания причуд одна не успела восстановиться полностью и из-за холода губа Канхьо элементарно треснула, но дальнейший осмотр не дал увидеть ни покрасневших ушей, ни носа, ни щек, — ничего. Из верхней одежды на Канхьо были лишь рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, чуть припущенный галстук и пиджак, — все было как всегда, и всем видом он давал понять, что не испытывал никакого дискомфорта от холода. Шото поздоровался с ним, черноволосый, подойдя достаточно близко, поинтересовался, как у него дела, живее, чем до этого, что означало, что вопрос задавали искренне, а не только из вежливых соображений, но Шото не обратил на это должного внимания, автоматически ответив, что у него все нормально, и сразу задал ему тот же вопрос, введя конкретику касаемо припухлости, и опешил от ответа одноклассника, который будничным тоном сказал, что всю ночь с кем-то целовался, после чего последовала немая сцена, во время которой Шото пытался всесторонне обдумать только что свалившийся, как снег на голову, факт о нем, и осознал, что этот кто-то прошлой ночью, которая, если судить по странному, ласковому прозвищу, каким его назвал явно не заметивший удивления Шото Канхьо, была далеко не первой, в разгорающейся страсти превратил поцелуй в укус.       Тем утром Реисэцу ограничился коротким ответом, таящим в себе целую ночную одиссею, после чего, в первую очередь, взял курс на лазарет, чтобы Исцеляющая Девочка или Ханако избавили его от следа, оставшегося после одного дела, а Шото привел в чувства порыв холодного ветра. Почти весь день прошел в раздумьях об однокласснике, действие которого оправдать было легко, но принять удалось не сразу.       А, также, говоря об этом, он вспомнил еще что-то. Что-то такое, что просто...       Ох, мамочка родненькая.       Канхьо, чудо это в черном, он оказался ТАКИМ извращенцем, что Шото от него буквально свинтил. Совсем как тогда, когда он хотел узнать о нем некоторые подробности и выяснил, что кого-то он умышленно оставил инвалидом. Это же надо было подумать, что он (Шото) согласится на такое, а?