v stardust

В 1983 году, когда Джон Дикон дописывает «I Want to Break Free», а «Space Oddity» Дэвида Боуи уже четырнадцать лет как существует, Тэхен, в жизни не державший в руках музыкальной пластинки, стоит на пороге Сеульского института искусств, бережно, как ребенка, обнимая папку с документами. Его толкают в плечи и топчутся по ногам, но Тэхен – слишком добрый, слишком мягкий (а сегодня – еще и слишком напуганный) для того, чтобы его это могло как-либо тронуть или разозлить. Мама напоследок заставила его съесть свежий суп с водорослями и целую плошку риса, приодела, трижды перекрестила на пороге и отправила – будто бы на войну. Вот Тэхен и стоит. На войне. Вместо выстрелов, подорванных мин и пулеметных очередей – громкие голоса, что мешаются в одну неразборчивую кучу. Все вокруг – яркие пятна, девушки и парни с цветными волосами, жующие жвачки, шнурующие кроссовки, громко смеющиеся; Тэхен резко чувствует себя голой комнатой – сырой, в подвальном помещении, даже без окон. Он проталкивается сквозь бесконечные толпы ко всем нужным кабинетам, ставит много подписей и печатей, кланяется стольким людям, что у него начинает ныть поясница, и – пока сидит в последней очереди – бережно протирает уголком рубашки стекла очков. Школа кино и медиаискусства, где Тэхену предстоит провести ближайшие четыре года, встречает его сыростью аудиторий, но приятной, не резкой, какой-то осенне-теплой, до дрожи родной, будто бы так и надо. И ностальгией: действительно – тоской по детству, пижамным штанам, на которые он еще наступал, манной каше с комочками, играм допоздна в маленьком дворике их тесного окраинного района. Тэхен постоянно ошивается рядом с Чон Хосоком на курс старше, по совместительству – его лучшим другом еще с песочницы. Они вместе ездят в университет, ездят из университета домой, по пути обсуждая учебу и последние новости, Хосок помогает Тэхену тащить из библиотеки гору учебников, которых, как он сам сказал, с каждым курсом будет становиться только больше, а по выходным они вместе пьют макколи в придорожном баре неподалеку от учебного корпуса. Тэхен постепенно привыкает к университету и к тому, какие там все разные, и в то же время – абсолютно одинаковые. И только один – конкретно, совсем уж радикально, – отличается от всех остальных. – Он крутой, – Тэхен накручивает на палочки стеклянную лапшу и даже не смотрит в тарелку. Они с сидящим напротив посреди столовой Хосоком глядят в одном направлении: на стол, за которым Чон Чонгук с музыкального факультета в очередной раз что-то громко скандирует в кругу своих фриков-друзей. – Знал бы ты, сколько раз на моей памяти он висел в списках на отчисление, ты бы так не считал, – усмехается Хосок, захватывая палочками кимчи. – Разве крутость этим определяется? – Тэхен медленно пережевывает лапшу, все так же наблюдая за тем, как Чонгук забрасывает одну руку на плечо какого-то забитого татуировками синеволосого парня и – с ним же – о чем-то смеется. – У него есть влияние. – Только на таких же отбитых панков, как и он сам, – фыркает Хосок и снова возвращает взгляд на Тэхена. – Ну вот сам подумай: куда ему, к примеру, до классики драматического искусства? Чонгук играет с кем-то в камень-ножницы-бумага, триумфально кричит, выиграв три раунда подряд, пробивает трубочкой маленькую бутылочку клубничного молока, забрасывает ногу на ногу на скамье и обводит небрежным взглядом столовую; Тэхен не успевает вовремя отвернуться, и в какой-то момент они просто смотрят прямо друг на друга, парень в рубашке и вязаной клетчатой жилетке и парень в рваной джинсовой куртке (наверняка с барахолки), парень в очках в толстой оправе и парень с пирсингом в губе, парень с режиссуры и парень с музыки. Тэхен и Чонгук. Чонгук и Тэхен. Чонгук подмигивает ему и тут же отворачивается, захватывая губами трубочку в молоке, а Тэхен сглатывает внезапную тяжесть в солнечном сплетении и топит взгляд на дне тарелки с лапшой. – Все в порядке? – уточняет Хосок. – Ты прав, – прокашлявшись, соглашается Тэхен. – Ему до нас как до Луны пешком. ; В следующий раз они встречаются, когда Чонгук решает начать революцию с университетской библиотеки. Он набирает целую стопку журналов и книг и расхаживает между рядов, небрежно бросая по штуке на каждый читательский стол. И Тэхену тоже прилетает одна. Он пододвигает книгу ближе к себе и вчитывается в английское название на обложке: «Двухтомная история глэм-рока. Том первый». – Дети мои! – тем временем объявляет Чонгук, выдвигая на середину зала стул и забираясь на него с ногами, обнимая спинку; все собравшиеся приковывают к нему взгляды. – Отложите свои занудные учебники чего-то там и вместо этого откройте книги, павших ради которых деревьев мне ничуть не жаль, – он сдувает с лица упавшую прядь черных волос и продолжает: – «Сложно жить в гармонии с хаосом», однажды сказал Дэвид Боуи. А я скажу вам следующее: «Нормально, когда хаос – ты сам». Тэхен не замечает, как, глядя на него, начинает улыбаться, сидя на одном из самых дальних рядов и продолжая на автомате поглаживать пальцами «Историю глэм-рока». Чонгука за локоть выволакивает из библиотеки охрана, он продолжает что-то кричать, но не вырывается, а Тэхен так и остается молчать, обездвиженным, словно в каком-то вакууме, и постепенно покидает его лишь тогда, когда находит самого себя, стоящим перед стойкой библиотекаря и протягивающим вперед брошенную Чонгуком книжку. – Можно взять оба тома? ; Любая революция всегда начинается с легких касаний, а заканчивается – ударами. До Тэхена доносится шум неясной возни, а следом – почти нечеловеческий крик до боли знакомым голосом, когда он поздно вечером после дополнительных пар истории кино идет домой пешком мимо студенческого общежития. – Отдай! – продолжают неистово орать откуда-то из-за стоящих неподалеку гаражей. – Отдай, кому говорю! Урод! Тэхен, почти не дыша, вслепую шагает на голос и осторожно выглядывает из-за угла. Картина, которую он застает: в свете слабо мигающего, обвитого паутиной, рыжего уличного фонаря, двое рослых парней держат Чонгука под обе руки, не давая вырваться, пока третий с насмешливым видом рассматривает несколько виниловых пластинок. – И кто тут у нас? – он вчитывается в названия, перебирая одну за другой: – Дэвид Боуи, Пинк Флойд, Квин... а нормальная музыка есть? Достав пластинку Боуи, парень скептично осматривает ее с обеих сторон. – Чем эта... не... нормальная? – задыхаясь после безуспешных попыток вырваться из чужой крепкой хватки, Чонгук измученно и зло глядит исподлобья. Только в этот момент Тэхен замечает кровь на его нижней губе, и его собственное сердце пропускает удар. – Эта – для пидоров, – пластинка с треском ломается пополам в чужих руках и тут же безвольно падает на асфальт. В этот момент в глазах Чонгука словно что-то надламывается, и он снова пытается вырваться, да с такой силой, что Тэхену становится страшно; его толкают следом – в лужу грязи, бензина, плевков и окурков прямо лицом, двое парней начинают колотить его ногами, пока третий рвет на части картонные обложки пластинок и доламывает сами пластинки, а потом они все, вдоволь повеселившись и, напоследок пнув Чонгука куда-то между ног, уносятся прочь, попутно поджигая сигареты в губах. Только когда оранжевые искры исчезают из тэхенова поля зрения за одной из высоток, он испуганно подлетает к Чонгуку, переворачивает его на спину и, осторожно обхватив ладонями его перепачканное грязью лицо, испуганно заглядывает в глаза. – Эй, эй, ты как? Кто это был?.. Но Чонгук, щурясь от света уличного фонаря, смотрит куда-то мимо него. – И звезды выглядят совсем по-другому сегодня, – шепчет он алеющим от крови ртом. – Эй? – повторяет Тэхен, едва касаясь пальцами его плеча. Чонгук медленно переводит взгляд на него. – Это песня, – все таким же шепотом отвечает он; в его глазах застывают слезы, которые не срываются с ресниц, скатываясь по щекам, но так и погибают еще там, где рождаются. – Дэвид Боуи – «Space Oddity». – Это хорошая песня, – небрежным кивком соглашается Тэхен и слепо находит чужую ладонь, крепко переплетая их пальцы и собираясь помочь Чонгуку подняться на ноги. – А теперь вставай. – Ты же никогда ее не слышал, – качает головой Чонгук, поддаваясь и почти всем телом опираясь на чужое плечо; Тэхену тяжело, но он не подает виду. – Пришел бы ты всего на час раньше – я бы тебе включил. ; Тэхен доносит Чонгука до дома почти на руках, отмахивается от вопросов испуганной матери, спотыкается на пороге, когда заходит в комнату, втаскивает за собой чужое избитое тело, тяжелое и какое-то искусственное, как манекен, и поначалу не знает, что с ним делать. Чонгук не отключается и даже пробует сам стоять на ногах, но Тэхен так сильно боится хоть на секунду его отпустить, как будто от чужой целостности сейчас зависит его собственная жизнь. Но целостность уже нарушена. – Надо тебя отмыть, – вслух решает Тэхен и снова выволакивает Чонгука в коридор – и правда, совсем как куклу; уже даже смешно становится. Чонгук еще с улицы забирает с собой осколки пластинок, бережно завернутые в разодранную футболку, и Тэхен забрасывает их в корзину для стирки вместе со всей остальной его одеждой. Чонгук, раздетый до белья, обнимает себя руками и дрожит, опираясь на стену, пока Тэхен набирает ему теплую ванну, а после помогает залезть внутрь. Тэхен и сам решает сменить одежду на чистую, и пока он раздевается у зеркала над раковиной, Чонгук, крепко обнимающий колени, забитым зверем смотрит на него сквозь несуразно склеенные кровью и грязью пряди угольных волос, прежде чем решается сказать: – Спасибо, – вода в ванне медленно окрашивается в бледно-розовый. Тэхен ничего не отвечает. ; Он промывает и обрабатывает Чонгуку раны всем, что находит в скудной домашней аптечке, затем оставляет его на своей кровати и таки выходит на кухню к маме – просит прощения, целует в щеку, виновато просит налить плошку горячего супа. – Я не хочу, – Чонгук воротит нос от горячего пара. – Ешь, – спокойно настаивает Тэхен, и Чонгук очень легко сдается – выпрямляется на кровати, опираясь на стену, и, периодически шипя от попадания горячей жидкости на ранку на разбитой губе, позволяет покормить себя с ложки, словно ребенка. – Это тебе за революцию. Для поднятия воинственного духа. – Ты слишком добрый как для человека, который меня совсем не знает, – беззлобно говорит Чонгук, но и без улыбки – тоже. Они спокойно встречаются взглядами. – Возможно, мы верим в одни и те же вещи, – пожимает плечами Тэхен, ложкой собирая остатки супа со дна, скармливая их Чонгуку и после отставляя плошку на тумбочку рядом с учебниками. Там же лежит и первый том «Истории глэм-рока» с закладкой уже где-то посередине. – Мне нравятся отважные. Бунтари, – он не лжет. Чонгук разрывает зрительный контакт и задумчиво смотрит в стену прямо перед собой, стену с самодельной тэхеновской доской для напоминаний; записок, наклеек, сорванных объявлений, киноафиш и семейных пленочных фотографий. – Я мало знал настоящих бунтарей, готовых умереть за свои убеждения. Даже Джеймс Дин не хотел умирать. – Снова Дэвид Боуи? – усмехается Тэхен. – Откуда знаешь? – Чонгук мгновенно возвращает ему взгляд. – Прочитал. – Не думал, что режиссеров интересует такая музыка. – Режиссеров интересует все. – В конце концов, вы неплохие парни, правда? – пожав плечами и резко переменившись в настроении, Чонгук пытается свести все в шутку. – Я знаю, что все поголовно на режиссуре до чесотки ненавидят музыкантов, но, если вдруг что, я мог бы сыграть неплохого Отелло. Представив это, Тэхен отчего-то смеется, а Чонгук картинно обижается и складывает руки на груди, отворачиваясь. Отелло. – Отелло нужна Дездемона. Чонгук снова смотрит на него, но больше ничего не говорит, а Тэхен кивком просит его отодвинуться ближе к стене и освободить немного места на кровати, чтобы он мог прилечь рядом. Укладываясь, он дергает ниточку на ночнике, и комнате погружается в темноту. Чонгук лежит рядом и тихо сопит, а Тэхену кажется, что он чувствует его всем своим телом, даже если не хочет и пытается не; они пахнут одинаковым мылом, только Чонгук вдобавок – антисептической мазью и домашним овощным супом. Тэхен складывает руки на груди, глядя в потолок, и смеется. Чонгук на этот смех поворачивается и отпечатывает на его щеке заинтересованный взгляд. – О чем думаешь? – шепотом спрашивает он. – О революции, – вслух отвечает Тэхен. ; Они продолжают видеться в университете, но почти никогда не разговаривают. У Чонгука всегда большие идеи, большие мысли, большие планы, и почти никогда нет времени. Он приезжает на пары на обклеенном похабными стикерами велосипеде, поправляет чехол с гитарой за спиной и надувает пузырь из жвачки, перепрыгивает ступеньки и, точно зная, что опаздывает уже по меньшей мере на пятнадцать минут, успевает еще сделать две-три затяжки от чьей-то сигареты на крыльце. Потом, благодарно похлопывая поделившегося по плечу, скрывается в учебном корпусе. Тэхен в это время как раз набрасывает в блокноте зарисовки нового сценария, у него окно в расписании и поедающее изнутри нежелание о чем-либо думать, но когда мимо молнией проносится Чонгук, Тэхен – не может не – провожает его взглядом до самого конца. Со временем он осознает, что для Чонгука, видимо, абсолютно привычное дело – быть избитым или недопонятым; привычно, когда им пренебрегают, когда игнорируют, когда ругают, когда зовут охрану, чтобы убрать, словно мусор. Он привык к тому, что его никто не слышит, но все равно отчаянно продолжает кричать. После пар Чонгук перехватывает его за руку прямо в коридоре и, отсалютовав напоследок своим друзьям, тащит куда-то за собой, не говоря ни слова. Тэхен не пытается сопротивляться и молчит до тех самых пор, пока Чонгук не приводит его, еще немного прихрамывая после недавнего, в университетский актовый зал. Тэхену удавалось побывать внутри лишь дважды: на осеннем приветственном концерте для первокурсников и на репетиции пьесы четвертого курса, куда их позвали в качестве зрителей вместо одной из пар. Тэхен помнит, как Чонгук жаловался, что его вычеркнули из списка выступающих на концерте в честь Чусока за проделку в библиотеке, и с тех пор у него еще не появлялось возможности «раскрыть свой творческий потенциал». – На чем ты играешь? – немного взволнованно спрашивает Тэхен, наблюдая за тем, как Чонгук останавливается у открытого рояля и невесомо касается пальцами кремовых клавиш. – На чем попросят, – отбрасывает он и следом, глядя на Тэхена сквозь челку, расплывается в мимолетной улыбке: – Но больше всего люблю на гитаре. Обходя рояль, Чонгук замирает у сцены и, несколько секунд поразмыслив над чем-то, забирается на нее, игнорируя ступеньки. Тэхен сначала останавливается перед ним, а потом присаживается на одно из мест в первом ряду. Единственный зритель. – Здесь, конечно, не Бродвей, – с сомнением хмыкает Чонгук, придирчиво осматривая пустующую сцену, – но нехилый рок-концерт закатить можно. Или даже… рок-мюзикл. Он по-детски смеется в ладошки, на его костяшках мелкие татуировки (первые две недели в университете Тэхен серьезно думал, что они из жвачек), царапины, синяки и перстни, а на губах, когда он отводит от них руки, – постепенно затягивающаяся рана, которая наверняка еще немного саднит от улыбки. Тэхен улыбается тоже, и болят у него не губы, но что-то внутри – легко и невесомо, что-то, что он пока еще сам не нашел и не определил. – Слушай, слушай, – Чонгук спрыгивает со сцены и садится на место рядом с Тэхеном, наклоняясь так близко к нему, словно собирается поведать некую тайну мироздания. – А что, если до того, как придумали мюзикл, театр и музыка враждовали? Тэхен тихо смеется и безымянным пальцем поправляет очки. Решает: – Тогда нам с тобой нужен мюзикл.