v stardust

Тэхен узнает, что у Чонгука есть свой, как он сам его называет, «гаражный бэнд», когда тот лично приглашает его посмотреть их баскинг на Хондэ; но сначала – к себе в общагу, обсудить детали выступления и прочее. Тэхен чувствует себя прямо каким-то менеджером звезды. – Вообще-то, мы уже второй год существуем, – объясняет Чонгук, – но у нашего басиста девушка залетела еще прошлой весной, и ему пришлось уйти, и вот мы все это время искали нового басиста. Недолго порывшись на антресоли, он достает оттуда и демонстрирует Тэхену картонную табличку с разукрашенной и стилизованной надписью: «The Starmen». – Скажи, отрыв башки? – У тебя вся жизнь – сплошная отсылка на Боуи? – вслух уточняет Тэхен, но в конце концов не выдерживает – улыбается. – Просто скажи, что круто, – обиженно дует губы Чонгук. – Круто, – сдается Тэхен, присаживаясь на кровать. Он все это вычитал, он даже узнал биографию Джеймса Дина практически слово в слово, он впитывал историю в себя, словно губка, и иногда ему казалось, что прикосновения к страницам всех этих панковских книжек оставляли звезды на его ладонях. Прикосновения к Чонгуку оставляли на его ладонях запах сигарет. Чонгук садится рядом, продавливая вмятину в скрипящей общажной кровати. В углу комнаты разбросаны грязные носки, на стенах висят ободранные постеры, у двери – знакомая Тэхену джинсовка, на туалетном столике – разбитая рисовая пудра и несколько разноцветных помад без колпачков. – Дефицит, – жалуется Чонгук, прослеживая за его взглядом. – В магазинах косметики на меня вечно смотрят, как на придурка. Особенно когда понимают, что я не девчонка. – Хочешь, стащу тебе палетку грима с нашей кафедры? – невозмутимым тоном предлагает Тэхен. Чонгук какое-то время смотрит на него взглядом абсолютно потерянным, как зависший в космической невесомости спутник, а потом тянет губы в широкой улыбке и шутливо (но – больно) толкает в плечо. – И когда ты успел стать таким? ; И когда Тэхен успел стать таким? Он допоздна вносит правки в сценарий, горбится над столом и разбросанными бумажками до победного, до того самого момента, когда на всем этаже факультета не остается ни одной живой души, а охранник давно погасил в коридоре свет, и все, что, кажется, держит Тэхена на плаву, это принесенный Хосоком из столовой лимонный чай, который за целый день остыл и покрылся противной пленкой, и мысль о том, что Чонгук сейчас – тоже – точно не отдыхает. Он не отдыхает никогда. Тэхен выпрямляет спину, хрустит суставами, задумчиво грызет кончик карандаша. На полу у ног стоит портфель, из которого вразброс торчат учебники, пенал, бутылка воды, недоеденный злаковый батончик и нагло сворованный грим. Тэхен, на самом деле, не совсем своровал, – он вежливо попросил одолжить, хоть и солгал, что ему нужно было проработать макияж для постановки. Это не было его частью работы, хоть он и был прославлен как самый трудолюбивый студент на целое отделение. Просто его сердце в какой-то момент стало взывать к чему-то большему, нежели просто к учебе. Оно стало просить искусства, и сполна, и Тэхен не смог ему отказать. Кто-то создает эскизы, кто-то – истории, а вместе они продлевают жизнь искусства, только Чонгука Тэхен ни к эскизам, ни к историям причислить не может, особенно когда видит, как тот, сжимая в зубах медиатор, вешает на одно плечо университетскую электрогитару, обводя нервным взглядом медленно собирающуюся толпу и останавливаясь на Тэхене, который, хоть и сам – не штиль в море, улыбается ему, чтобы подбодрить. Чонгук улыбается тоже, вынимая медиатор изо рта, и подходит к стойке с микрофоном, чтобы поприветствовать зрителей и объявить название первой песни. Девчонки-школьницы, стоящие в первом ряду, в нетерпении аплодируют, а когда Чонгук неумело (но с его точки зрения, наверное, – невероятно обольстительно) подмигивает им, те и вовсе принимаются кричать. Тэхен поглядывает на них с мимолетной усмешкой, на то, как они в смущении прикрывают лица ладонями, прикрывают свои очки и брекеты, наверное, считая себя оскорбительно некрасивыми для кого-то такого как Чонгук. Тэхен переводит взгляд на импровизированную сцену, а потом – и на самого себя, на свой свитер, связанный мамой еще на Чусок, его рукава, достающие почти до кончиков пальцев, на наброшенное поверх, распахнутое бежевое пальто. Он, наверное, жутко некрасивый, и ему тоже стыдно стоять здесь вот так, с сухими от морозного ветра губами и волосами, похожими на губку для мытья посуды, испорченной недостатком сна и нерегулярным питанием кожей, ладонями в шрамах и пятнах от театрального грима. Ему просто стыдно быть собой, потому что Чонгук такой невероятно красивый, мальчик в кожаной куртке из мюзиклов, а Тэхен – это просто Тэхен, и он не представляет из себя ничего, кроме нескольких наследственных болезней, которые проявятся ближе к тридцати годам, привитых с раннего детства устаревших ценностей собственной семьи и бесконечного океана из самокритики. Чонгук – настоящий и живой, царапает пальцы о струны, выбросив к чертям медиатор, прыгает и носится как ветер, едва касаясь пальцами протянутых ладоней толпы (а толпа собирается приличная, потому что всем интересно взглянуть на источник такого шума), и Тэхен постепенно осознает, что его никто и никогда не сможет поймать и посадить в клеть; отрезать от всего, что он любит и во что верит. И Тэхен – не может не – завидует этому. По окончании выступления, пока Чонгук пересчитывает собранные деньги и делит их поровну между всеми участниками, Тэхен украдкой подходит к барабанщику, Юнги, который по совместительству – университетский одногруппник Чонгука, вечно прикрывающий его во время очередных прогулов и зависающий в компании его, как сказал бы Хосок, фриков. – Ты Тэхен, да? – Тэхен робко кивает и пожимает его протянутую ладонь. Юнги обводит его оценивающим взглядом. – Наслышан. Видно по тебе, что зеленый еще. Когда-нибудь Чонгуку надоест тусоваться с актерами. – Я режиссер, – осторожно поправляет его Тэхен. – С лицом актера, – фыркает в ответ Юнги. От него Тэхен узнает, что Чонгук трижды почти вылетал из университета, но в самый последний момент у него получалось «каким-то чудом выкручиваться», и что он, несмотря на все это, упорно продолжает спорить с преподавателями на парах, бесстрашно отстаивая собственную точку зрения и демонстративно вырывая из учебников страницы, чтобы потом крутить из них косяки под общагой. Тэхен слушает все это вполуха и просто смотрит на Чонгука, который околачивается возле каких-то симпатичных девчонок, похожих на моделей или актрис, глядящих на него сверху вниз, будто на недоразумение, и в конце концов, кажется, успешно берет номера телефонов у обеих. – Эй, – Чонгук вприпрыжку подбегает к ним с Юнги, забрасывает руки им на плечи, еще взвинченный и не остывший после концерта, мокрый от пота, с искрами в глазах. – Ну как вам? – Сказать честно? – Юнги дергается и брезгливо скидывает его руку с себя. – Я тебя таким живым, наверное, с первого курса не видел. Чонгук смотрит на него несколько секунд и победно смеется, а после переводит взгляд на Тэхена, очевидно, ожидая подтверждения чужих слов, и Тэхен, растерявшись, только смазано кивает, сразу после чего Чонгук бросается ему на шею и крепко обнимает, трется влажными волосами о щеку и продолжает смеяться. Тэхен своим сердцем чувствует его сердце, даже сквозь все слои одежды, безудержно колотящееся, а потом пугается того, что Чонгук может простыть, и рваными движениями снимает с себя пальто, набрасывая на чужие плечи. Отстраняясь от него, Чонгук шмыгает носом и достает из кармана помятую купюру в тысячу вон, хлопком по груди отдавая ее Тэхену. – Мы можем их пропить. ; Они идут в бар вчетвером – Чонгук, Тэхен, Юнги и басист, чье имя Тэхен слышит вскользь и не успевает не то что запомнить, а даже разобрать, – пьют соджу и закусывают мясом, травят житейские истории, а ближе к середине ночи каждый ловит себе такси, и Тэхен с Чонгуком уезжают вместе, потому что в общагу в такое время уже давно не пускают. Совсем тихо, на носочках и не дыша, они пробираются к Тэхену в комнату мимо спальни его давно уснувшей мамы, по пути заглядывают в ванную и под тонким напором прохладной воды вымывают руки, теснясь у раковины и шутливо толкаясь. Они молча смотрят друг на друга в висящее на стене зеркало, продолжая бездумно полоскать руки и смывать с них мыльную пену, и в какой-то момент Чонгук просто роняет голову Тэхену на плечо, растягивая красноватые от мороза губы в улыбке. – Я сегодня понял, – выдыхает он. – Что преувеличивал, – Тэхен вопросительно вскидывает брови. Чонгук выпрямляется и закручивает воду, стряхивая с ладоней капли. – Из меня никакущий Отелло. Тэхен только усмехается, бросает в него льняное полотенце для рук и щелкает выключателем. ; – Знаешь, есть такие люди, – Чонгук лежит рядом на тесной тэхеновой кровати, и грудь его плавно вздымается с каждым вдохом, – которые способны лишь отражать чужой свет, а не излучать собственный. Вот мне кажется, что я – такой человек. Тэхену хочется ответить, что Чонгук излучает самый яркий свет, даже если целиком – и одеждой, и непроглядной тюрьмой своей крашеной башки, – состоит из темноты. Но он просто хмыкает: – Почему тебе так важно светить? Чонгук осторожно переводит на него взгляд, не убирая ладоней, которые подложил под затылок. Тэхен различает в его глазах какое-то космическое странствие. И сомнение. И отрицание стремительно приближающегося апокалипсиса. Разрыва в устройстве вселенной. Революции, которую он же и создает ежедневно. – Вдруг в какой-то момент я останусь единственным, кто будет на это способен? Он ждет ответа и цепляет зубами металлическое колечко в губе, пожевывает и отпускает, а у Тэхена под отцовской рубашкой в странный узор так бешено и страшно колотится сердце, что хочется вскрыть грудную клетку и крепко сжать его ладонями, лишь бы оно, глупое, успокоилось. – Что если два человека будут отражать свет друг друга так долго, что в какой-то момент забудут, кто из них его излучает? – шепотом спрашивает он. – Ты говоришь о нас? – уточняет Чонгук. – Нет, – Тэхен говорит о них. Помолчав, Чонгук отворачивается к стене, как будто не может ответить на этот вопрос, глядя Тэхену в глаза, и только после как-то тушуется, вжимает голову в плечи и расслабляется снова, вздрагивая от порыва ветра из распахнутой форточки над письменным столом. Тэхен никогда не может спать с закрытыми окнами, даже зимой, – ему просто начинает казаться, что он задыхается в пучине собственных тревожных мыслей. – Давай просто никогда не отворачиваться друг от друга, – то, что говорит Чонгук, отвернувшись. – И не смотреть в спину. Ладно? – Ладно, – то, что отвечает Тэхен, глядя ему в лопатки. ; Приходит зима, а вместе с ней – тэхеновы сомнения. Он помнит, что скоро сессия, первая в его жизни, и его сценка должна быть готова через два месяца, а побледневшие от усталости ребята с актерского, которых он позвал играть, то и дело ругаются между собой, или опаздывают на репетиции, зажевывая сигареты жвачками, забираются с ногами в массивных ботинках на столы и нехотя читают сценарий, а Тэхен, неловко вжавшись в кресло, боится вымолвить хоть слово, чтобы всех собрать. Дисциплина. Порой он забывает о ней, даже когда дело касается собственных чувств и того мира, который у него внутри; что уж говорить о поверхности. Он помнит, что его ждет финальный рывок, но что-то держит его в оковах, никак не позволяя его совершить. Но рядом Хосок, и он ободряюще похлопывает его по спине, говорит, что даже если работа станет провалом, это точно будет не последний тэхенов провал. Каким-то неведомым образом это успокаивает, и на просмотре Тэхен, хоть и от нервов сгрызает ногти и кожу вокруг них в кровь, получает свой зачет и выдыхает с облегчением, словно после длительной пробежки без единой остановки на пути. Он забегает в кабинет медсестры за пластырями, а когда выходит, то прямо в коридоре сталкивается с Чонгуком, который прячет за букетом хризантем виноватый взгляд. – Прости, – он поджимает губы, протягивая Тэхену цветы. – Я сначала полчаса не мог выбрать тебе этот сраный болотный куст, потом понял, что забыл в общаге кошелек и возвращался за ним, потом мой троллейбус сломался, и пришлось идти пешком, и я мчался по лестнице на твой этаж, чтобы узнать, что не успел, и я такой распиздяй, прости меня, пожалуйста, мне очень стыдно, я- – Все хорошо, – обрывает его Тэхен и резко притягивает к себе, зарываясь пальцами в затылок и касаясь губами виска. Хризантемы мнутся меж тэхеновым свитером и мокрой от снега чонгуковой курткой. – Спасибо, что все равно пришел. – И как? – отстраняясь, Чонгук спрашивает так взволнованно, будто услышать сейчас ответ – самое важное во всей его жизни. – Ты не опозорился? Тэхен не сдерживает усмешки и крепче прижимает к себе цветы. – Вроде бы нет. – Вот и хорошо, – Чонгук расслаблено выдыхает. – Позориться – это моя работа. ; На Рождество и дальнейшие зимние каникулы Чонгук уезжает домой в Пусан, и Тэхен сначала долго обнимает его, пахнущего сигаретами и первыми морозами, на перроне, а потом провожает его поезд – ладонями по заиндевевшим стеклам. – Скучаю по тебе, Стардаст, – через несколько дней шепчет в трубку Чонгук, звоня Тэхену на домашний телефон. Тэхен сидит на полу в углу комнаты, одной рукой обнимая колени в пижамных штанах, а другой крепко сжимая темно-красную широкую трубку. – Почему Стардаст? – Тэхен опускает «И я по тебе», потому что думает, что это и так – самая понятная истина на свете. Чонгук какое-то время молчит и просто тяжело дышит, словно от приступа резкой боли где-то в солнечном сплетении, а после прокашливается и отвечает: – Потому что ты сейчас так далеко, как будто на Марсе, – Тэхен не сдерживает улыбки. – Знал бы ты, как меня это бесит. – Тогда, – Тэхен хмурится, хоть и знает, что его не видят, – мне нужно предупредить тебя о конце света по телефону? – Не нужно, – Чонгук усмехается. – В чем тогда смысл апокалипсиса, если знать о нем заранее? – Тогда, – вновь повторяется Тэхен. – Я промолчу. О том, что сегодня – его день рождения, он тоже предпочитает не говорить, потому что и просто так, не зазывая и не приглашая, умудряется провести его с человеком, с которым больше всего на свете желал провести. ; Чонгук возвращается в середине февраля, как раз на день всех влюбленных, который Тэхен проводит за просмотром вечерней дорамы по маленькому телевизору в гостиной. Рядом сидит мама и вяжет спицами новый шарф, поцелуй главных героев в новой серии транслируется с помехами и шумом, Тэхен от напряжения кусает костяшки пальцев и не сразу слышит звонок в дверь. Когда он открывает, на пороге топчется Чонгук, с пустыми руками, но горящими глазами и снегом в волосах. Тэхен поначалу даже теряется, забывает о том, что он в мятой пижаме, с немытой головой и двухдневной щетиной, наверное, (снова) кошмарно некрасивый и невпопад, но потом – бросается в чужие объятия, промозглые и холодные, но те, по которым он смертельно страшно скучал. – Я решил заглянуть по пути в общагу, – сообщает Чонгук, рассматривая Тэхена так, словно они не виделись, по меньшей мере, сотню лет, – и позвать тебя в бар завтра. – Тэхен, милый, кто там пришел? – зовет мама из гостиной, и Тэхен впервые в жизни совсем не знает, что ей ответить. Пришел его самый близкий друг, просто конченый панк и фрик, в которого Тэхен, кажется, постепенно и бесповоротно влюбляется.