v stardust

Вечером они все вместе идут в какой-то найденный Чонгуком подпольный клуб. Вместе – это зовут с собой еще Юнги и нескольких его друзей, а поводом называют первый тэхенов успех в его едва начавшейся режиссерской карьере. Случившееся спорно можно назвать успехом, а уж тем более – успехом тэхеновым. Это ведь был совсем не Тэхен. А тот, кто устроил все произошедшее, причина того, что Тэхен сейчас – в середине большого пожара, из которого ему совсем не хочется выбираться и спасаться, – вот же он, сидит напротив, травит какие-то истории, сам же с них и смеется, пьет стопками соджу, забрасывает руки сидящим рядом на плечи, приковывает к себе взгляды. Тэхен хочет спросить, почему Чонгук не позвал свою девушку. Тэхену стыдно, но ему и не нужно, чтобы она была здесь. Он особо не различает, в какой именно момент напивается, в какой момент на приемнике начинают ставить отстойную музыку, и Чонгук лезет разбираться с кулаками, а потом получает прямо в нос и пытается остановить кровь бесконечными комками салфеток, в какой момент Тэхен оказывается рядом с ним, хоть и перед глазами все беспощадно плывет, и они вместе выходят на улицу, и ветер дает ему пощечину, а Чонгук откидывает голову на грязный кирпич здания и звонко смеется. Тэхен придерживает его за плечо, и правда, словно хрупкая спасательная шлюпка, что боится отплыть слишком далеко от лайнера. Но лайнер уже – тонет. Тэхену всю жизнь было лучше в одиночестве, но рядом с Чонгуком он почему-то напрочь забывает об этом. – Эй? – зовет он, когда тот прекращает смеяться. Дежавю: Чонгук снова с разбитым лицом, снова смотрит куда-то в небо, а Тэхен цепкими пальцами держится за его рукав и совсем не знает, что ему делать со всем произошедшим. А причина – в который раз – музыка. Музыка, она ведь сводит и разлучает, убивает и оживляет, ломает и- – А? – у Чонгука по лицу продолжает течь кровь, отпечатывается пятнами даже на зубах, когда он пьяно улыбается. Чинит. – Может, к врачу тебя? – неуверенно спрашивает Тэхен. – Черта с два, – фыркает Чонгук и пробует отлипнуть от стены и выпрямиться, но неминуемо пошатывается на ослабших от алкоголя ногах и снова хватается за тэхенову руку. Он с трудом заглядывает Тэхену в глаза. – Я себя латать только тебе позволю. Тэхен не находит в себе силы отвернуться. – Ну, – он неуверенно выдыхает, – я не смогу? – Тогда, – его ладонь на предплечье жжется и как будто даже оставляет следы сквозь ткань одежды, – само заживет. Я проветрился уже, пойдем внутрь? – Стой, – Тэхен выпаливает прежде, чем думает. От Зигги Стардаста ему достался образ, но не досталось ни капли смелости. Но зато этого слепого, почти какого-то подросткового отчаяния в нем – навалом, и оно вполне может заменить собой любой из возможных порывов храбрости. – А? – быть храбрым – значит двигаться вперед, но знать, когда нужно остановиться. – Что-то произошло? Быть отчаянным – значит не останавливаться вообще. – Я просто хочу сказать, – Тэхен дрожащей рукой тянется к чужому лицу и пытается вытереть кровь с губ, но – так получается – только размазывает ее сильнее по коже, словно театральный грим, – сказать тебе спасибо за все, что ты сделал со мной. И за все, что сделать еще не успел – тоже – спасибо. Тэхен замолкает на полпути к самому главному, не решается, как будто глотает язык. Тогда Чонгук улыбается и кладет горячую ладонь ему на щеку, заставляя посмотреть себе в глаза. Тэхен делает это, и Тэхен ошибается в который раз после всех наставлений, после всех разыгранных перед самим собой немых спектаклей. Сколько бы Чонгук это ни отрицал, из Тэхена действительно отвратительный режиссер. А актер – и подавно. – Стардаст? – Тэхена бьет дрожь всякий раз, как он слышит это обращение. – Ты лучше не пинай дохлую лошадь, а скажи как есть, пока я не выблевал все внутренности на тротуар и не впал в кому от алкогольной интоксикации, ладно? – Я люблю тебя, – Тэхен сдается, хоть и не поднимает рук. Он понимает, что поспешил, что испугался, но не успевает даже пожалеть об этом, как начинает рассыпаться в извинениях: – То есть, прости, я не это хотел... ты меня поторопил... Чонгук медленно отпускает рукав его рубашки и вздыхает, отворачиваясь. – Прости, – сиплым шепотом повторяет Тэхен. – Точно не это хотел сказать? – уточняет Чонгук, вновь глядя на него. – Н-наверное, – да. Это. – Прости, я... я не знаю, почему это вырвалось, почему я так веду себя, у тебя же Еджон, и вообще- – Тэхен, – от обращения по имени, в отличие от привычного Стардаст, почему-то становится просто очень страшно. Чонгук шмыгает носом и тыльной стороной ладони кое-как вытирает кровь с лица. – Нет у меня... никакой Еджон. По проезжей части проносятся редкие машины, разбрызгивая воду из луж после недавнего дождя. Из-за отрывистого шума ветра, улицы, смеси человеческих голосов поодаль Тэхену сначала кажется, что ему просто послышалось. Что Чонгук сказал что-то другое. Но он повторяется. – Я тебе солгал, – стыдливо опуская взгляд. Впервые за все время, что они знакомы, Чонгук совсем не выглядит для Тэхена героем из его детских комиксов; не выглядит кем-то, за чьей спиной можно спрятаться, на чье плечо опереться. Тэхен не узнает его. Но – самое страшное – все еще продолжает любить. – Но... почему? – Ви Стардаст проваливает свою единственную миссию на Земле. – Ты не хочешь знать, – Чонгук устало качает головой. – Нет, я хочу. Они снова сталкиваются взглядами, как впервые, тогда, в столовой, беспощадно горит и дотлевает тэхеново разбитое сердце, а чонгуковы льды внутри – наверное, ничего и не трогает. Тэхен действительно не хочет знать, но говорит, что да. – Эй, – из клуба порывом ветра вырывается Юнги, привлекая к себе все внимание, – мы уж было подумали, вы насовсем смылись. Идете?.. – Я нет, – тут же качает головой Тэхен и медленно отходит назад. – Развлекитесь хорошо. Чонгук напоследок лишь легко смеется, глядя ему прямо в глаза. ; Дома Тэхен тихо-тихо, чтобы не разбудить маму, закрывается в комнате и медленно оседает на пол, подпирая закрытую дверь. Он действительно хочет освободиться. От всего этого. От всего, чем он стал. От Чонгука – было бы неплохо – тоже. Высвободить Стардаста и приказать ему никогда не возвращаться оказывается проще, чем Тэхен думал. Он просто выносит на помойку все, что связано с этим образом, до последней помады, оставляет только палетку грима, которую нужно вернуть на кафедру, несколько раз подряд принимает душ, надеясь смыть остатки противной рыжей краски с волос, но у него, ожидаемо, не получается, и теперь нужно перетерпеть еще, по меньшей мере, неделю, и все это закончится. Всего лишь неделя – и на Тэхене не останется ни отпечатка его былой жизни. Так просто. И так сложно, что он сдается на третий день. Чонгук, похоже, с революцией решает немного повременить. Сидит в столовой, не смеется, как обычно, нехотя ест свой салат, на костяшках пальцев у него – синяки и раны, такие яркие, что почти перекрывают даже татуировки. Он не смотрит на Тэхена, глядит как будто сквозь, а у Тэхена все комом внутри и кусок в горло не лезет. Последние дни учебы пагубно на него влияют, моментами даже хуже, чем недавно привитая любовь к сигаретам. Хотя, не любовь даже – так, мимолетная слабость. Тэхен продолжает периодически вспоминать самого себя, танцующего в ломаном свете какого-то тесного нелегального клуба, себя, ребенка шестидесятых, парня со стопкой сценария в руке и абрикосовой помадой в кармане. И с осознанием – в голове. Он осознает: все искусство, которое ему постоянно и повсеместно было необходимо в жизни, околачивалось в гаражной рок-группе с неземным названием и сладко пело оды какому-то еще не открытому человечеством дому в далеком холодном космосе. Это самое искусство догоняет его в коридоре после обеда и, не говоря ни слова, тащит за рукав рубашки по знакомому маршруту. Как ребенок, отчаянно и с большим энтузиазмом желающий показать родителям что-то, что вызвало у него неподдельный восторг. Чонгук закрывает двери актового зала, и на какое-то время внутри повисает тишина. Тэхена душит бабочка на рубашке, он отчужденно пялится на нетронутый рояль до того самого момента, пока Чонгук не садится за него и, подняв клапан, не заносит руки над клавишами. – Эй, – только не зови меня Стардаст, пожалуйста, мысленно молится Тэхен, – я придумал, как нас с тобой помирить. Меня и тебя. Тэхен не хочет казаться заинтересованным, но его голос – предатель – отзывается дрожью даже в одном-единственном слоге. – Как? Чонгук расправляет плечи, смотрит на Тэхена, развернувшись вполоборота, сдувает волосы с лица и улыбается расцарапанными невесть кем губами. Он точно с кем-то подрался, думает Тэхен, и эта мысль неприятно жжется где-то в груди, будто болезнь. – Давай сочиним мюзикл? – продолжая улыбаться, предлагает Чонгук, и Тэхен, вздохнув, покорно опускает взгляд. В самый первый день, только ступив за порог этой бесконечной войны под названием искусство, он и подумать не мог, что ему придется сдаться так скоро. Он медленно оседает на пол у рояля, совсем как делал это в своей комнате, только музыки там не было, и Чонгука в тот момент – тоже. Тэхен был наедине с собой, и, возможно, лишь избавившись от Ви Стардаста он осознал, как легко на самом деле любить настоящего себя. Да, в связанном мамой свитере. Да, с трехдневной щетиной. Да, с прыщом на носу, который он от нетерпения расковырял перед зеркалом. Да, тогда, на улице, с этим всем, и еще в распахнутом пальто, под панк-песни не самого лучшего качества, которые, тем не менее, сумели дозваться до космоса. Может, потому, что у революции всегда был голос. – А вообще, – так и не коснувшись клавиш, Чонгук слезает с низкого табурета на пол и усаживается рядом с Тэхеном, не глядя находя его ладонь и переплетая его пальцы с изувеченными своими. – Мне кажется, иногда лучше просто молчать. Они одинаково вытягивают ноги вперед на холодном паркете, только тэхеновы еще на несколько сантиметров длиннее, в зал сквозь высокие окна проникает весна и греет бархатные сидения, а Чонгук, похоже, рассматривает помещение и уже мысленно планирует происходящее в их будущем мюзикле. Он предлагает молчание в качестве перемирия и сам же его, молчание, нарушает. – Ты спросил, почему, – Тэхен чувствует, как крепче сжимаются на его ладони чужие пальцы. – Почему что? – сглатывает он, делая вид, что не понимает. Может, это Ви Стардаст тогда признался Чонгуку в любви, а вовсе никакой не Ким Тэхен? – Почему я солгал, – терпеливо объясняет Чонгук и смотрит на Тэхена – точнее, куда-то ему в висок – с ожиданием и надеждой. Он отвечает, хотя от него уже почти семьдесят два часа как не ждут никакого ответа. – Потому что я тебя тоже. – А? – переспрашивает Тэхен, наконец встречаясь с ним взглядом. – Что слышал, – Чонгук отпускает его руку, но Тэхен, не успевая даже задуматься, сам ловит его пальцы и сжимает с новой силой. Наверное, это все-таки был он. – Я думал, что это все не взаимно, что мне только кажется, что твои дурацкие улыбки все – сквозь и не мне, и вообще я все это сочинил у себя в голове, даже тот твой восхищенный взгляд, от которого рыдать хотелось каждый ебучий раз. Я хотел убедить самого себя, что ничего к тебе не чувствую, но я проебался и написал об этом целых пять песен, которые, между прочим, давал тебе почитать, а ты все нахваливал их и нахваливал, и даже ничего не заметил. Помнишь, когда я тебе тот болотный куст после пьесы притащил и сказал, что я распиздяй? Так вот, меньшим распиздяем я не стал, и придется тебе уже свыкнуться со мной таким, а иначе и не получится, потому что ты, Ким Тэхен, крупно влип, понятно? – Чонгук обрывается, замолкает, набирает воздуха, сжимает губы в тонкую линию и почти сразу же приоткрывает их, выдыхая. Мечется взглядом по стенам и потолку, зажмуривается, как будто сдерживает слезы, а после вновь распахивает глаза и смотрит на Тэхена пронзительно. – Ну так что, мюзикл писать будем? – Будем, – Тэхен глядит на него в ответ спокойно-спокойно, словно вокруг – не сумасшедший шторм, а полный штиль, и они вдвоем не идут стремительно ко дну разбившимся лайнером. – Только сначала поцелуй меня. Тэхен может поклясться: это – первый раз за все время, что они знакомы, когда он видит Чонгука смущенно прячущим взгляд. Поэтому он решает добавить: – Пожалуйста, – решительно и абсолютно спокойно. – Что, прямо здесь? – Можем спуститься в подвал, – шутит Тэхен. – Помолчи лучше, – отбрасывает Чонгук и робко обхватив обеими ладонями его лицо (как это всегда мечтал сделать Тэхен), несколько секунд рассматривает тэхеновы губы, после чего, уверенно выдохнув, тянется вперед и целует. Тэхен даже не успевает понять, что произошло, когда Чонгук заваливает его на лопатки, запуская пальцы в его светлые волосы, а сам садится ему на бедра, не оставляя ни малейшего шанса выбраться и сбежать. – Думал, я целоваться не умею? – сквозь шумный выдох коварно улыбается он, отстранившись. – Я правда поверил, – изумленно отвечает Тэхен, а после хмурится и отталкивает его от себя, выпрямляясь. Чонгук не прекращает смеяться, продолжая сидеть на полу и придерживаясь одной рукой за рояль, а Тэхену почти плакать хочется от того, какие его поцелуи приятные и мягкие даже с такими израненными губами, какой он весь из себя светлый и замечательный ребенок, пускай и на целый год старше, и Тэхену, вообще-то, положено называть его хеном, но они уверенно опускают формальности уже второй год. Тэхен любит Чонгука не за то, что тот превратил его в революционера, но за то, что он достал и пробудил революцию, до встречи с ним спящую где-то глубоко у Тэхена внутри. ; В конце восьмидесятых, когда «I Want to Break Free» становится гимном Африканского Национального Конгресса и, каким-то причудливым образом (гораздо раньше, еще в восемьдесят третьем!) спасает одному Ким Тэхену жизнь, Чон Чонгук с третьей попытки оканчивает университет и отрекается от звания гаражного музыканта. Вместо этого – становится волонтером национальной благотворительной организации и отправляется в путешествие по неблагополучным регионам страны. Он не оставляет музыкальную революцию пылиться на антресоли дома и повсюду возит с собой пластинки, а в летнее время, когда удается, – еще и Тэхена. Тэхен мажет кремом загоревший на беспощадном солнце Чеджу нос, бесконечно поедает черешню, они с Чонгуком ездят на скрипящих велосипедах по небогатому промышленному району у побережья, днем присутствуют на торжественном открытии новой школы, а вечером учатся ловить рыбу с местными детишками и поют песни у пляжного костра. На единственном в поселке телевизоре крутят клипы Queen и Pink Floyd, добрая ачжумма выносит в гостиную горячую похлебку и миску риса с водорослями. После ужина они снова сбегают на пляж, валяются на песке и смотрят на звезды, Тэхену через две недели возвращаться в университет, и он отвратительно сильно не хочет со всем происходящим прощаться. – Ты в курсе, что для роли в нашем мюзикле мне придется состричь твои волосы? – негромко напоминает он, пока Чонгук, подложив ладони под затылок, по всей видимости, пытается отыскать на небе знакомые созвездия. – Не напоминай, – бормочет он, вздыхая. Горячий песок и нагая Земля под их юными и вечно жадными телами еще не готова к свершению революции, но революция уже происходит. Тэхен тянется вперед и с ребяческим смешком целует Чонгука в щеку. Чонгук медленно поворачивается и целует его в губы. – И я как-то причудливо плыву по небу, – шепотом напевает Тэхен, отстранившись. – И звезды выглядят совсем по-другому сегодня.

Я сижу в жестянке высоко над всем миром, планета Земля синяя-синяя, и я ничего не могу с этим поделать.