v stardust

«Любовь действительно побеждает все», – думает Тэхен, когда сидит на кровати и позволяет Чонгуку вымазать все его лицо японской рисовой пудрой, делая его кожу похожей на хрупкий шершавый фарфор. Чонгук – голыми коленями в колючее покрывало, внимательно и придирчиво глядит на него сверху и одной рукой придерживает его за подбородок, другой поднося абрикосовую помаду к лицу. Тэхен не знает, куда деть взгляд, и просто впивается им в маленький прокол от пирсинга под чужой губой. Где-то за стеной тихо гудит мамин телевизор, у которого, она, наверное, уже давно уснула в обнимку со своей пряжей, а здесь тихо и пахнет вечерним ветром, и не слышно ничего, кроме того, как бешено колотится тэхеново сердце. – Ебануться, – изрекает Чонгук, чуть отстраняясь и отводя стик помады от его лица. – Что такое? – Тэхен спешит испуганно прикрыть губы тыльной стороной ладони, но Чонгук хватает его за запястье, не позволяя этого сделать. Тогда Тэхен пробует пошутить: – Мне не идет? – Да ты настоящий... корейский... Зигги Стардаст, – выдыхает Чонгук с триумфальной улыбкой. – Или лучше будет сказать – Ви Стардаст? Тэхен робко касается кончиком языка нижней губы. Помада отдает искусственной абрикосовой отдушкой и еще огромной кучей химикатов. – Почему – Ви? Чонгук щелкает колпачком и бросает помаду куда-то себе за спину, после чего поднимается с кровати и в пригласительном жесте подает Тэхену руку, перепачканную косметикой. Тэхен хватается за нее, как слепой котенок, и позволяет вести себя. – Ты постоянно делаешь этот жест пальцами, – объясняет Чонгук и показывает латинскую букву «V». – Виктория, да? – хрипло посмеивается он. Глядя на себя в высокое зеркало, Тэхен поначалу совсем не знает, что чувствовать. На нем штаны в облипку, неудобные и скрипучие, делающие его несуразные ноги еще тоньше, чем они есть на самом деле, и блуза – явно женская, с кружевами (вроде, Тэхен видел такие на девушках, изредка заостряя взгляд на прохожих по дороге в университет и домой), легкая и почти невесомая, рукавами едва доходящая до предплечий. – Я выгляжу как проститутка, – не сдерживает мысли он. – Нет, – твердо отрицает Чонгук. – Ты выглядишь как андрогинный человекоподобный марсианин, – и победно хлопает Тэхена по плечу, растягивая губы в широкой улыбке. – Крутяк. Только волосы подкрасить нужно. Смылись. – Чонгук? – тихо зовет его Тэхен, и тот резко перестает улыбаться, внимательно глядя на него в отражении. – А я красивый… без этого? – О чем ты говоришь? – Чонгук хмурит брови. – Ну, – Тэхен чешет затылок и снова отходит к кровати, присаживаясь на самый ее краешек. Чонгук делает все то же самое. Они касаются друг друга плечами и бедрами. – Если бы я не был этим всем, как ты говоришь, Стардастом... если бы я был обычным парнем с режиссуры, очкариком и занудой, сумасшедшим фанатиком «Гамлета», ты бы… – Что? – Ты бы заметил меня? Ты бы выбрал меня? – Я зацепился за тебя раньше, чем увидел в тебе Стардаста, – немедля отвечает Чонгук. Кажется, он абсолютно уверен в том, о чем говорит, и у Тэхена от этого что-то странно дрожит где-то в сердце. – Ты ведь мне жизнь спас, забыл? – Ты бы и так от них отбился, – хмыкает Тэхен. – Не тогда, – Чонгук двигается еще ближе к нему, хотя до этого казалось, что ближе уже просто не может быть. – Раньше. Тэхен молчит, и тогда, в каком-то странном секундном порыве Чонгук кладет голову ему на плечо, а Тэхен – на него; их пальцы медленно сплетаются на колючем покрывале с зацепками и катышками, кожа к коже, и Тэхен впервые ловит себя на том, что может рассмотреть татуировки на чужих руках вблизи. – Это космический корабль? – Тэхен присматривается к рисунку на тыльной стороне бледной ладони. – Ага, – бормочет в ответ Чонгук. – Моя последняя надежда съебаться с этой планеты. Тэхен тихо смеется. Просто то, что он слышит, слишком похоже на слова, которые во всем мире мог бы произнести один только Чонгук. – А что с этой планетой не так? – шепотом спрашивает он, невольно тычась носом в чужую макушку и стирая с губ остатки помады. Чонгук вздыхает. Как будто это очевидная вещь. Для кого-то – да, но для Тэхена... он любит планету, на которой живет, и ему совсем не хочется мчаться на сумасшедшей скорости в космос в поисках иных миров. Ему здесь всего хватает. Ему достаточно. Чонгуку – и всегда было – нет. – Мы до сих пор учим Шуберта на парах, хотя Queen уже тринадцать гребаных лет как существуют, – Чонгук резко поднимает голову с тэхенова плеча и потягивается. Вздыхает. Переводит на него взгляд. – И это лишь одна из миллиона причин. Помолчав какое-то время, Тэхен отворачивается, будто невесть чем пристыженный, смотрит в персиковый угол комнаты и пожимает плечами. – А мне нравится Шуберт. – Я и не сомневался, – фыркает Чонгук, поднимаясь на ноги, чтобы найти среди свалки из грима, салфеток и кистей на столе свои помятые сигареты. – Вы, режиссеры, все говноеды. Он забирает пачку и накидывает на голову капюшон худи. – Я выйду покурить, – сообщает. – Ага, – отвечает Тэхен, глядя сквозь него. – Все в порядке? – хмуро уточняет Чонгук. – Ага, – повторяется Тэхен и, когда дверь его комнаты плавно закрывается, откидывается на кровать, ладонями закрывая лицо. ; Тэхен не знает, о чем думает, когда просит куратора внести правки в первоначальный вариант сценария, а на вопрос: «Что нужно исправить?» уверенно отвечает – «Все». Он целиком переделывает сценарий, который они с Чонгуком до этого пишут днями и ночами целую неделю, прежде чем приступить к началу съемок. Чонгук периодически отходит подымить, возвращается, пахнет сигаретами, натягивает рукава худи до кончиков пальцев, согревая ладони, зевает у Тэхена на плече, тыкает пальцами в строчки, раздает советы, говорит, что стоит исправить, критикует. Даже когда он почти засыпает, у него продолжают гореть глаза этой новорожденной идеей, такой рисковой, идеей настоящих революционеров, которой они вдвоем отдались вслепую и уже не имеют никакого права отступить. В съемках им помогает Хосок, в основном исполняя роль оператора. В главной роли – Тэхен; Чонгук – временно на месте режиссера, постоянно что-то исправляет и подсказывает, бегая взглядом между маленьким экраном кассетной камеры в хосоковых руках и Тэхеном. – Левее стань, – Чонгук задумчиво щурится и почесывает затылок, одной рукой опираясь на плечо Хосока. – И подбородок выше подними. В монологе можешь немного путаться, для правдоподобности, я не уверен, что марсианин досконально овладел бы корейским с первого раза. – А он шарит, – поддакивает Хосок; за ухом у него криво скрученный косяк. – Его слова абсолютно противоречат теории режиссуры! – встревает Тэхен, пытаясь игнорировать то, как от окрашивания едкой рыжей краской у него целый день зудит кожа головы. – Ну, так может, – Чонгук достает из кармана маркер, зубами снимает колпачок и, подписав чистую кассету, щелчком вставляет ее в слот камеры, – революционерам и не нужна никакая теория? ; Они просматривают отснятый материал, Тэхен комками ваты трет густо накрашенные веки и смаргивает выступившие слезы. Чонгук задумчиво почесывает затылок, вертит пальцами кольцо в губе и что-то говорит Хосоку, а Хосок отвечает, но Тэхен этого всего не слышит. Ему вдруг хочется снова, как тогда, в парке, спрятаться в хосоковой куртке, замерзшей снаружи и пахнущей ветром, дать ткани впитать свои слезы, как подушке в детстве. Только потом, когда Чонгук что-то спрашивает лично у него, Тэхен будто просыпается, комкает в кулаке вату, промаргивается и концентрирует на нем взгляд. – А? – Говорю, – вздохнув, повторяется Чонгук, – рано ты грим смыл, Стардаст. Нужно переснять несколько сцен. – Пленку сам кромсать будешь? – бормочет Тэхен, съедая остатки помады с губ. – Ты, по сути, делаешь за меня мою работу. – Твоя работа – быть звездой, – Чонгук резко оказывается перед ним и протягивает ему ладонь. Тэхен неуверенно смотрит на чужие пальцы, по привычке снова цепляясь за татуировки. – Об остальном я позабочусь. Чуть позже, заново подкрашивая тэхеновы веки подводкой, он моментами наклоняется так близко, что Тэхен чувствует его горячее дыхание на своей щеке. – Не дергайся, – шепотом приказывает он и закусывает губу от усердия. – Не могу, – таким же шепотом отвечает Тэхен. I want to break free и все прочее, понимаешь. – А меня на первом курсе не допустили к отчетному концерту, – не без тоски вдруг вспоминает Чонгук, закручивая подводку и откладывая ее на столик. – Почему? – Тэхен догадывается. – Да я на предварительном просмотре вместо Шуберта вступление «Богемской Рапсодии» сыграл. Тэхену хочется обхватить его лицо руками, сжав щеки в ладонях, притянуть к себе и крепко-крепко поцеловать, и он почти делает это, почти срывается, но в комнату стучится Хосок и тут же, без предупреждения, открывает дверь, с усталым вздохом опираясь на косяк. – Ну, вы здесь долго еще? Чонгук устало откидывается на спинку стула, Тэхен нервно трет ладони – к тяжести яркого макияжа на своем лице за все эти бесконечные дни съемок он уже успел привыкнуть, к тяжести внутри, будто горсть гвоздей проглотил, – почти. – Остались финальные штрихи, и «Стардаст» можно будет номинировать на Оскар, – Чонгук щелкает палеткой грима и, растирая остатки ярких красок по ладоням, поднимается на ноги, – ну, или что у вас там. ; Да, на Оскар. Тэхен умывается порядка двадцати раз – до дрожи ледяной водой, пока на коже не остается ни пылинки тяжелой рисовой пудры, – и долго-долго рассматривает свое отражение. Потом – облачается в свою привычную одежду, а все костюмы Стардаста прячет подальше на антресоль. Садится за стол и вертит в руке камеру с потертым ремешком. Рядом валяется стопка подписанных чужим неаккуратным почерком кассет. Тэхен знает, что отменить все уже не получится; что уже слишком поздно. Он, бесстрашный человекоподобный марсианин, отправил землянам предупреждение о неизбежно наступающем апокалипсисе. Апокалипсис начинается с его комнаты. Тэхен запирает дверь и широко распахивает окно. Достает со дна портфеля пачку сигарет, которые купил по дороге из университета. Мама сегодня, как и всегда, играет в вечерние шахматы у соседей; дома пусто и тихо так, что он напоминает могилу. Тэхен достает из стола спички, которые прикарманил еще вчера вечером, пока мыл посуду на кухне. Он выглядывает из окна и, почти не боясь быть уличенным в таком преступлении кем-то из прохожих, поджигает сигарету в зубах. Через несколько неумелых затяжек (да и не затяжек вовсе) как-то привыкается, Тэхен подолгу рассматривает тлеющий кончик сигареты, прежде чем поднести ее ко рту, давится горьким дымом, который царапает щеки и мелкие ранки на внутренней стороне губ. Ребячески быстро пригубив первую, Тэхен закуривает еще и вторую и, как ему самому кажется, взрослеет с каждой тягой. Он знает, что вряд ли насовсем присосется к сигарете, ведь пагубное это дело, совсем не благородное, – он лишь подурачится немного, несерьезно, и, когда ему надоест, обо всем забудет. Докурив, Тэхен плотно закрывает окно и с разбегу падает на кровать, небрежно накрываясь мятым одеялом. Какое-то время он просто смотрит в потолок, в задумчивости пытаясь распробовать привкус сигарет во рту и понять, что он чувствует. Отвращения, вроде, не вызывает, но удовольствия – тем более. Хочется почистить зубы минимум десяток раз, зажевать вкус дыма листьями мяты, а после еще и проветриться во дворе до озноба. Тэхен не делает ничего из этого. Тэхен просто закрывает глаза и, не думая ни о чем конкретном, плавно запускает руку в трусы. Он часто мастурбирует, чтобы уснуть, потому что после оргазма почти всегда вырубает до самого утра. Тэхен не особо прослеживает эту черту: он кусает одеяло, тихо шипит, ускоряя движения руки, и в какой-то момент просто обмякает, не удосуживаясь даже чем-нибудь вытереть липкую от спермы ладонь. Отключается Тэхен с одной мыслью: ему на самом деле стыдно даже за то, что он живой. ; Пока они с Хосоком сидят в холле центра культуры, Чонгук от нервов успевает сгрызть ногти почти до мяса, хоть и обычно ему подобное несвойственно. Наверное, дело в том, что он еще никогда не волновался за кого-либо настолько, чтобы чувствовать это каждой клеточкой своего тела, тупой неконтролируемой дрожью в руках и коленках. – Он справился, – будто чувствуя его напряжение, нарушает молчание Хосок. – Мы справились. Это будет фурор, но, безусловно, в хорошем смысле. Чонгук жует губу и только бездумно кивает самому себе. – Хотелось бы верить. – Знаешь, – тем не менее не замолкает Хосок, – а я тебя недооценивал. Я и правда думал, что ты всего лишь отбитый дорк, который снаркоманится к двадцати семи и подохнет как псина где-нибудь под забором. – Очень мило с твоей стороны, – хмыкает Чонгук и встречается с ним взглядом. – И что же изменилось? Хосок секундным жестом руки указывает на поворот, за которым находятся двери в зал. – Тэхен изменился, – отвечает он. – Он очень привязан к тебе, он верит в тебя, – Хосок выдерживает паузу и хмурится, как будто пытается удостовериться, что Чонгук правда слушает, а не бродит где-то в собственных мыслях. – Понимаешь, о чем я говорю? – Угу, – невнятно бормочет Чонгук и мечется взглядом по стенам. Он догадывается, к чему ведет этот разговор. – Я не хочу прозвучать грубо или что-то в этом роде, – Хосок прокашливается и смотрит куда-то себе под ноги, – но лучше бы тебе не разбивать ему сердце. Сейчас это сделать проще, чем ты думаешь. – О чем ты говоришь? – резко вспыхивает Чонгук, но ответа получить не успевает, потому что их незавершенный диалог прерывает звук приближающихся шагов, доносящийся со стороны зала. Чонгук тут же подскакивает на ноги от нетерпения и практически набрасывается на Тэхена, как только тот выныривает из-за угла. – Что они сказали? По тэхенову лицу невозможно прочитать ни слова; ни единой эмоции. Он выглядит так, будто сумел выбраться из петли за секунды до свершения казни. – Сказали, что это самая безумная вещь, которую они видели за все двадцать лет существования факультета. – А еще что? – «Вы ходите по тонкому льду, Тэхен-ши». – А в самом конце? – не успокаивается Чонгук; лопатками он чувствует, как Хосок подходит к нему со спины и останавливается совсем близко, но ничего не говорит. Тэхен вздыхает и опускает плечи. – Они приняли, но кассеты мне не вернули. Чонгук вздрагивает – такое чувство, словно целая гора вдруг падает с его плеч, – и, не раздумывая, подается вперед, заключая Тэхена в крепкие объятия. Он чувствует всем телом, как пылает Тэхен, как дрожит в его руках, но сжимает его крепче и не отпускает. Он не давал Хосоку никаких обещаний. А самому себе – и подавно. – Ты самый лучший Зигги Стардаст, который только мог у меня быть, – шепчет Чонгук, закрывая глаза и слепо тычась носом в чужой висок. И оглушительное тэхеново молчание в ответ моментально подтверждает каждое прежде сказанное Хосоком слово.