Над временем ничто не властно.

Отчего так душно? Надо окно открыть... Почему вдруг совершенно нечем стало дышать? Что случилось? Страх. Едкий, липкий страх заползает в душу. Воздуха катастрофически не хватает... Страх заполняет все пространство вокруг. Кто-то стучит в дверь. Ну, кто же это в такое время может стучать? Ночь на дворе. - Кто там? - Анна встает с постели и идет к двери, открывать. - Папа? Вы? Что случилось? Дядя, и Вы здесь? Да, что же такое происходит. Что? - Аннушка... там из полицейского управления Николай Васильевич приехал... Трегубов... Яков... Его больше нет. - Кого нет, папа? Якова? Как это — нет? А где он? Где? Папа? - Убит. - Кто убит? Яков? - Анна отступила обратно в комнату и помотала головой, будто бы пытаясь стряхнуть наваждение. Повернула голову и посмотрела на пустую постель. Мужа на ней не было. «Ну, задержался, наверное, обычное дело...» - пронеслось у неё в голове. - Да нет же, не может он быть убит. Не может. Он сейчас придет. Скоро. Он обещал к ужину вернуться. Просто задержался - она посмотрела с отчаянной надеждой на отца и дядю. Оба они молчали. Отец неосознанно тер рукой левую сторону груди. Сердце. Дядя, наконец, решился и, подойдя, обнял ее за плечи. Тихо сказал: - Нет, Аннет, он больше не придет. Она все слышала и понимала, но разум отказывался в это поверить. Как-будто было две Анны. Одна из которых знала теперь, что муж не придет больше, Его нет. Он мертв. Вторая — другая, внутри которой все протестовало и кричало: Нет! Нет! Нет! Жив. Жив Он! С ним все хорошо. С ним все в порядке. Он придет скоро. Придет и обнимет, как всегда. И поцелует нежно... И все сразу станет хорошо. Анна будто бы разрывалась надвое. Боль была жуткой. Непереносимой. И никуда не скрыться от этой боли. Никуда не деться... Ведь та, первая Анна, она уже знала... Первым ее порывом было — вызвать его дух. Но она... испугалась. Вдруг сейчас он придет в виде духа? Тогда уже никакой надежды не будет. Никакой. Стоп. Если она сейчас поддастся и раскиснет, то ничего уже не поправить. Нельзя раскисать. Надо держаться, тогда еще есть шанс. Это она точно знала. Главное — держаться. Надо что-то делать. Нужно пойти его искать. Необходимо увидеть его своими глазами. Увидеть. Живого или … мертвого. Любого. Она оттолкнула дядю. - Не нужно жалеть меня, не нужно. Я хочу его видеть. - Да, да. Конечно. Сейчас поедем Аннет, собирайся. - Петр Иванович закрыл дверь ее комнаты, чтобы она смогла переодеться. Анна кинулась собираться. Наспех одевшись, спустилась вниз. Братья Мироновы её уже ждали. - Аннушка, мы с тобой поедем, - сказал Виктор Иванович. Полицейское управление встретило непривычной давящей тишиной. Анна вошла. Никто не приветствовал ее, как обычно. Все опускали головы и отводили глаза. - Где Штольман? - спросила Анна. Все молчали. Она прошла в его кабинет, открыла дверь. Кабинет был пуст и от этого еще сильней защемило сердце. Хотелось плакать. Кричать, рыдать, выть. Но нельзя. Надо держаться. Она вспомнила, как она искала уже искала его когда-то. Так же отчаянно и безнадежно. И так же — не находила. Но ведь потом он нашелся... Значит и теперь найдется. Главное — держаться, - Где Штольман? Я вас спрашиваю. И тут из угла донеслось: - Ему в спину стреляли, Анна Викторовна. Подло. В спину. Совсем рядом, здесь. С управлением. Мы его раненого сюда принесли. А потом... ну, когда уже... все. Тогда доктор сказал к нему везти. Вот и повезли. И Коробейников с ним поехал. Анна рванулась из управления. В спину стреляли... Доктор к себе увез... К доктору надо. Она побежала бегом. Надо быстрее. Её догнала пролетка. - Садись, Аннушка, так быстрее будет - сказал хриплым голосом Виктор Иванович. К доктору Милцу входили медленно. Анна все никак не могла переступить порог. Ноги не шли. Сейчас она увидит тело. А если это и правда окажется его тело? Не живое. Тогда что? Дальше что? А дальше — ничего. Без него. Ни-че-го. Но он же муж ей, отец их ребенка. Как она может даже не увидеть его ли тело? Она должна это увидеть. Своими глазами. Иначе не возможно. Она должна войти и все увидеть своими глазами... И она вошла. Доктор и Коробейников, увидев её повскакивали с мест. -Анна Викторовна! - хором, в один голос. -Где он? Только и смогла произнести дрожащим, срывающимся голосом. Они оба молча повернулись и уставились на секционный стол. Там лежало тело, накрытое простыней. Она подошла. Медленно взялась за края простыни двумя руками, медленно подняла и резко откинула по пояс. Это был он. Такой родной. Любимый. Сразу захотелось его обнять и целовать. Но она почему то не могла. Лицо его, тело его, волосы вьющиеся жесткие - его и родинка... А как-будто и не он вовсе. Она стояла и смотрела широко распахнутыми глазами. Но ни обнять, ни поцеловать так и не могла. Просто стояла и смотрела молча. Первым пришел в себя доктор. Он подошел, обнял за плечи, развернул её от стола и заговорил: -Анна Викторовна, голубушка, пойдемте со мной. Я вам капель накапаю. А Вы выпейте. Вам надо. И она почему-то пошла. И выпила. А потом домой поехала вместе с отцом и дядей. А он, Яков, или может это и не Яков был вовсе, он там, на столе остался... Потом были похороны. Идти за гробом сама она не могла. Её вели отец с дядей. Под руки с обеих сторон. Вернее, не вели, а несли. Глаза она все выплакала — они уж и не видели ничего. Руки, как плети висели, не поднимались. Ноги ватные. На сердце тяжесть. Такая, что придавливала её к земле. Такая, что хотелось просто вырвать сердце из груди, что бы не мучиться так. И слез уже не было. Ни слез, ни криков, ни сил, ни на что. Народу — тьма, но она никого не видит. Цветы, венки. Зачем все это? Вот это все ему зачем? Странно. Не понятно. Кто-то речи говорил — она не слышала. Только в голове: «Родненький мой. Любимый. Яша» - как молитва. Сказали, что надо проститься. Её к гробу подвели. Она смотрит - а там не он. Не её Яков. Её был такой теплый, живой. А этот лежит холодный и чужой. Как каменный. Она опять не смогла ни обнять, ни поцеловать... Постояла, посмотрела и отошла. Гроб опустили. Нужно было землю кидать. Её опять подвели. Дали в руки землю... А она смотрит вниз и понимает, что нет там его, Яши. Там его нет. И вдруг голос, такой родной, такой, что аж мурашки по всему телу: - Анна Викторовна, я же Вам говорил, я же Вас предупреждал. Я Вам говорил, что все будет хорошо. Я обещал. Нет меня там. Нет. Сами посмотрите. И от этого голоса вдруг стало светло и легко. И она обернулась, улыбнулась и крикнула: -Дядя! И прыгнула в яму, прямо на гроб. И дядя тоже к ней прыгнул. Он всегда ей был лучшим другом. И они стали крышку с гроба вместе срывать. Сорвали, наконец, а там... Розы, розы, розы. Алые, белые, алые, белые. Много, много роз. И вдруг, руки теплые, сильные, нежные и такие родные, подхватили её и потянули вверх. И Яков, любимый, уже держит её в своих объятиях. Ну что Вы, Анна Викторовна, в самом деле, Вы же незабудки любите. И целует... - Все будет хорошо. Я обещаю. Анна резко села на постели со словами: «Я незабудки люблю, Яша. Незабудки...» Рядом сонно заворочался Яков: «Что любите? Незабудки? Хорошо». И тут же подскочил: «Что Аня? Плохо? Кошмар?» Она закивала головой молча и вдруг заплакала. Сначала пыталась сдерживаться, а потом зарыдала, как ребенок. «Мне сон приснился, Яша. Такой гадкий. Там были розы, розы, розы. Их было так много, они везде были. Белые и алые и опять белые...» И она плакала и плакала и плакала. Навзрыд. Яков прижал её к себе, вытирал слезы, целовал в губы, в заплаканные глаза, успокаивал. «Маленькая моя, розы её напугали? Я здесь. Ну, не надо плакать. Девочка моя, любимая. Все хорошо. Я рядом. Никому тебя не отдам. Будешь всегда со мной» Анна выплакалась, всхлипнула еще несколько раз и затихла, прижавшись к родному плечу. «Буду. Только розы эти гадкие мне никогда не покупай. Я незабудки люблю». Они лежали, обнявшись крепко. Аннушка еще всхлипнула несколько раз и затихла. Потом засопела трогательно и ладошки свои опять под щечку положила. Штольман лежал и улыбался. Странно конечно, из-за роз так плакать. Но кто знает, что можно ожидать от женщины на сносях? Незабудки, так незабудки...