Скрипач

            Виктор*       Наверное не было дня, чтобы меня не пытались унизить, оскорбить. Порой я проглатывал оскорбления, но бывало и так, не смог промолчать и тогда… Тогда Тёртый отрывался на мне, его дружбан и сокамерник держал меня, а тот изгалялся. Старался сделать мне больней, вкладывая всю силу в свой удар. Странно было смотреть в это время на Чалого, он смотрел на нас со скучающим видом, не проронив ни слова. Но стоило тому хотя бы дёрнуть бровью, как все замолкали. То, что он здесь главный, задумываться не приходилось. Иногда я был готов сдаться, самому вскрыть себе вены, чтобы разом завершить все унижения в мой адрес. Злобу Тёртый затаил, он никак не мог мне простить тот первый день. И каждый раз улучив удобный момент, напоминал о себе.       Сегодня нас загрузили работой, я даже рад, хоть это немного отвлекает. Пусть я и работал за всех, но зато никто не касался меня. Красил стены в помещении, хозяин, как тут принято называть начальника, хочет сделать какой-то цех. Вот теперь необходимо хоть как-то привести всё в божеский вид. Покрашен потолок, хотя начальник ясно дал понять: сначала сварочные работы, а затем малярка. Сварка на Тёртом, а тот с напарником опять резался в карты. Причём на кону стоял я, если Тёртый проиграет, то мне пенделя. Причём напарник проигрывает, наказание то же самое. С высоты поглядываю на них, затем на кисть. Маловата, удар так себе, ни о чём. Вот если бы арматурой, да потолще. Хотя сам понимаю, могу не сдержаться, убить, и тогда мне добавят срок. Чалый разлёгся на старой кровати, которая стояла невдалеке тут же. Послышались чьи-то шаги, Тёртый схватил колоду карт, прислушался.       — Шухер, бля буду, хозяин идёт.       Ну надо же, все подскочили, сделали вид, что работают. Только вот ни фига не сделано, батареи так и стоят. Хотя давно должны были закончить с отоплением.       — Ты что, обалдел? Тут дышать нечем, а ты пытаешься сваркой работать. А если рванёт? Кто будет отвечать?       — Да всё будет тип-топ, сделаем, не впервой.       — Я сказал отставить, рукожопые! Нет, ты видал, они сначала красят стены, затем сварочные работы.       Он обращался к завхозу, мужчине намного моложе его самого. Тот посмотрел на него, пожал плечами, видимо ничего не смыслит в таких делах.       — Тут всё заполнено парами ацетона, может рвануть. Сегодня проветрить, а завтра чтобы батареи стояли, иначе воткну вам их в одно место. Выходя из помещения выругался, хлопнул дверью и скрылся.       — Слышал, скрипач? Готовь свою задницу, воткнуть тебе завтра целую батарею, везёт же тебе. Сам хозяин, не кто-нибудь, а он самолично. Все как обычно заржали в голос, Чалый, который до сих пор молчал, ухахатывался. Потом резко замолчал, Тёртый с напарником заглохли тоже, выжидая, что скажет Чалый.       — Чего рты пораскрыли? Я что, сюда каждый день тащиться из-за вас должен? Тут недолго и холеру заработать, да и голова болит от этой вони. Схватил сварочник и бегом работать, потом проверю, что да как.       — Чалый, может ну его? Хозяин сам сказал отложить на завтра, а вдруг и вправду рванёт.       — Ты на кого хавальник открыл? Совсем страх потерял, работать, я сказал! Думает он, ты здесь такое же говно, как и все другие. Тут Я думаю, а вы работаете. Понятно?       — Ну что ты, Чалый, понятно всё, я хотел как лучше.       — Вот и паши, лошадь здоровая, как жрать, так первый на очереди.       Мне необходимо было передвинуть стремянку, остался один угол докрасить и с потолком всё, покончено. Спускаюсь вниз, смотрю на то, как Тёртый суетится с напарником, как включили в сеть аппарат. Электродом коснулся трубы, искра и яркое зарево. Открыл глаза, всё в дыму, мимо меня кто-то быстро пробежал, следом ещё кто-то. Не хватает кислорода, горло жжёт от дыма, которым заполнено всё здание. Значит всё-таки рвануло, начальник был прав. Кое-как поднялся, голова кружится, видимо падая хорошо ударился. Да это и не удивительно, столько хлама кругом. Передвигаюсь на ощупь к двери, уже почти вышел, как услышал чей-то голос. Еле слышно, но то, что это был Чалый, сомневаться не приходится. Его привалило сетками от кроватей, по виску медленно стекает кровь.       — Скрипач, не бросай меня.       До меня плохо доходит, да и понять его трудно, что от меня хотят. Уже открыл дверь, остановился. Не хочу как они, словно звери, бежать и оставить его подыхать. Конечно он не ангел, а прожжёный зэк и для меня ничего хорошего не сделал. Шатаясь, вернулся обратно, сил нет чтобы его извлечь из завала. Сел на пятую точку, ногами упираясь в спинку кровати. Кое-как удалось его высвободить, оказавшись на свободе, он закричал и потерял сознание. Всего каких-то три метра нужно преодолеть, но силы на исходе. Бросить его я не смог, вытащил его в коридор, закашлялся. Надышался угарным газом, кто-то бежит по коридору. Крики, шум, перед глазами всё плывёт. Открыл глаза, посмотрел на белые стены вокруг себя. Не понимаю, где я нахожусь, голова словно деревянная.       — Живой! Поворачиваю голову, по соседству на кровати с перебинтованной головой лежит Чалый.       — Живой, вот и хорошо. Смотрю в потолок, меньше всего мне хочется видеть его рожу.       — Тебя как зовут? Молчу, столько месяцев в одной камере, а тут захотелось ему моё имя узнать. Нафиг оно ему сейчас?       — Не держи зла на меня, знаю, что поступал неправильно. Но и заступиться за тебя не мог, тут тюрьма и каждый должен за себя постоять сам. Имя своё скажи.       — Виктор.       — Спасибо, Виктор.       — За что спасибо?       — Что не бросил меня как те трусы, не побоялся, и спас меня.       — Я не животное, пусть ты и не ангел, но оставить тебя там подыхать не смог.       Мы долго говорили, да если честно я и подумать не мог о благодарности. Такой прожжённый во всех смыслах человек, и вдруг сказал спасибо.       — Можно один вопрос?       — Валяй.       — Почему тебя кличут Чалый?       — Если честно — не знаю, наверное потому, что рано поседел.       — А настоящее имя?       — Не стоит, кличка приросла ко мне, да и не хочу, чтобы кто-то звал меня иначе. Расскажи свою историю, за что тебе впаяли десять лет?       — Ты же лучше меня всё знаешь, зачем спрашиваешь?       — От тебя, дурень, всё хочу услышать. Рассказал всё как было, да и чего теперь скрывать, всё равно вердикт вынесен. Десять лет мне тарабанить, на зоне.Только вот обида не отпускает, за правду сижу.       — Да бывает и так. Видать твой друг не того адвоката нанял, тот деньги-то взял, а работу не сделал. Сучий потрох! Окажись я на воле, поставил бы его на счётчик.       — Теперь ничего не изменить.       — Всё можно изменить, если на дело посмотреть иначе. Есть у меня адвокат стоящий, да и должен он мне по гроб. Дай мне время выбраться отсюда, я сним переговорю. Уверен, что скоро ты будешь дома.       — Не хочу ложных надежд. Если он такой крутой, почему ты на зоне?       — Слишком многие меня хотят убить, а здесь я под охраной. Надёжнее здесь, понимаешь?       Смотрю на него, нормально же может общаться, без этих тюремных закидонов. Что же заставляет людей так меняться, окажись они в таком ужасном месте? Вопрос, на который навряд ли кто сможет ответить.