Скрипач

            Виктор*       Уход в тюремной больничке конечно желает лучшего. Хотя здесь я чувствовал себя в полной безопасности. Мы много о чём говорили с Чалым, узнаю для себя много нового о нём. Порой это даже смешит меня.       — А ты знаешь, скрипач, я ведь тоже музыкой увлекался.       — Да? И на каком же инструменте вы играли?       — Флейта.       — Флейта?       — Так и думал, что ты будешь смеяться.       — Да нет, что вы. Это даже занятно, хотя…       — Ты что думаешь, я сразу родился рецидивистом, всегда был опасным преступником? Ещё в детстве мама очень хотела, чтобы я стал музыкантом. У меня даже неплохо получалось, но…       Чалый замолчал, видимо заново вспоминая своё детство. Сейчас он казался каким-то грустным, может от того, что не сумел, не достиг, о том, что мечтал?       — Всё так завертелось, поначалу это казалось невинной шалостью. Сам не понял, как оказался… Ну ты понял меня.       — И вы ни разу с тех пор не пробовали играть?       — Бывало, я же не всегда сидел в этом «прекрасном» месте. Он улыбнулся, потёр пальцами лоб.       — Вечерами, когда оставался совсем один. Чтобы ни одна душа не знала об этом. У нас же как, если что узнают, то это всё равно, что реклама по всему городу. Могут не понять, а оно мне нужно? Ты один знаешь мою тайну.       — И вы так легко об этом говорите, не боитесь? Чалый посмотрел на меня, ухмыляясь.       — Ты не тот человек, который станет трепаться, опыт, года подсказывают.       В больничке я провёл около недели, Чалый остался там долечиваться. Меня же вернули обратно в камеру. Странно было возвращаться обратно, совсем другое отношение. Хотя со мной и раньше не сильно-то общались, но трогать теперь больше никто не решался. Так, поглядывали на меня искоса. Иногда я не знал чего ожидать, боялся, что ночью меня могут просто придушить подушкой. Но я ошибался, никто ничего не предпринимал в мой адрес. На исходе второй недели появился в камере сам Чалый. Не могу знать откуда Тёртому и его приспешнику это стало известно. Но сегодня всё было готово к приёму особого гостя. По такому случаю на столе выложили всё, и откуда что только взялось. Все сидели в ожидании, вздрагивая от каждого шороха за дверьми камеры. Лязг ключами в дверях, Тёртый даже привстал со своего места.       — Ну привет вам! Чалый уверенными шагами прошёл вовнутрь камеры, оглядел всех.       — Чалый, вот так сюрприз, а мы вот тут тебя дожидаемся.       — Ухмылку свою идиотскую убери.       — Мы это, тут даже стол по такому случаю накрыли. Я даже кофе раздобыл натуральный, как ты любишь.       — Что, грехи решил замолить? Думаешь прощу?       Тёртый пожимает плечами, не зная что ответить.       — Так это… пожар был, мы думали, что ты уже выбежал, а оно…       — Если ты, мудак, видел, что меня нигде нет, что ж ты не вернулся обратно? Гнилая твоя душонка…       — Так я хотел, а… А вообще, Чалый, во всём виноват скрипач, это он ацетоном навонял, вот и рвануло.       — А ну цыц! Хватит, я сказал, мерзко слушать.       Все посмотрели на меня, сижу и молчу, да и сказать мне нечего. Как и говорил Чалый через месяц был пересмотр моего дела. Что уж там его адвокат сделал, мне неизвестно. С меня сняли все обвинения и освободили. Маме я ничего не говорил, всё боялся, что это очередной трёп. Видимо человеку свойственно ошибаться. И в таких местах бывают честные люди, несмотря на их статью. Было около обеда, когда дверь камеры открылась, все замерли в ожидании.       — Смолин, на выход с вещами. До сих пор не могу в это поверить, все переглянулись. Чалый поднялся с кровати, первым протянул мне свою руку.       — Ну что, скрипач, удачи тебе на воле. Одно хочу тебе сказать: никогда не бросай то, к чему так лежит твоя душа. Мы с тобой в расчёте, Чалый своё слово всегда держит.       — Спасибо вам за всё.       — Не стоит, а теперь вали отсюда и старайся никогда не попадать в такое ужасное место. А вы чего расселись? Чалый зыркнул на Тёртого и его дружка. Те как шавки подскочили, протягивая мне свои руки. Мерзко, но я не хочу вспоминать плохое. Наверное я ещё долго буду вспоминать всё это: шум и скрип двери, тяжёлый воздух в помещении, еда. Когда вышел за ворота тюрьмы, голова закружилась, чистый воздух, который щекочет ноздри, яркое солнце слепит глаза. Посмотрел на голубое небо, боже, я никогда не видел его таким красивым. Не сразу верится, что наконец-то всё закончилось. Вернулся домой к маме, надеялся, что увижу Антона. Мама открыла дверь, стоя у двери, видимо не веря своим глазам.       — Витя… Слезы, как медленно они скатывались по её щекам.       — Витя, ты, но как?!       — Всё потом, мама, а сейчас я хочу принять ванную, давно мечтал это сделать.       — Конечно, конечно, сынок. Какое блаженство лежать в горячей ванне, полной воды, с пеной до краёв. В дверь несколько раз постучали.       — Вить, с тобой всё хорошо? Ты столько времени в ванной.       — Мам, сейчас, я уже выхожу. Затем был обед, скорее всего ужин. Стол ломился от еды, мама по ходу вытащила все запасы из холодильника. Расспросы, как-то не хотелось ничего рассказывать. Ответил, что дело моё пересмотрели и вот я снова дома. Но ни одна минута не проходит, чтобы я не думал об Антоне. Да и мама смотрит на меня, зная, что рано или поздно, я всё равно спрошу.       — Мама…       — Я в тот же день его прогнала из нашей квартиры.       — Мама, но…       — Думаешь я ничего не чувствую? Ты же про него хотел спросить?       — Да, но зачем ты так с ним поступила?       — Вить, ты же сам сказал, что он разрушил твои мечты, что это всё из-за него случилось.       — Да, я сказал, просто так было нужно. Чтобы он не надеялся, не ждал, а жил своей жизнью. Мама поднялась из-за стола, прошла в свою комнату, вернулась спустя минуту.       — На вот, посмотри, это твой Антон, все журналы только о нём и пишут. А ты за него сидел, Витя, ты из-за него в тюрьме был, это ты понимаешь?!       — Мама, ну зачем ты так… Листал журнал, любуясь Антоном, один снимок краше другого. Сердце так сдавило от тоски по нему, как жаль, что он не рядом, не со мной. Пусть хоть у него всё сложится в этой жизни, он это заслужил.       — Витя, пообещай мне сделать всё, что я попрошу.       — Да, мама?       — Мы уедем в Англию, завтра же займёмся этим вопросом. Всё забудется, ты снова станешь играть, репетировать, ты же за это время надеюсь ничего не забыл?       — Это невозможно забыть, пальцы всё помнят. Может мама и права, нужно сменить обстановку, уехать. А Антон? Пусть он будет счастлив, я же никогда не забуду его. Его глаза, как хрупкие руки коснулись меня. Разве такое забывается?