злоба

      Диаваль никогда прежде не видел войны. У него во рту тошнотворный привкус железа и пепла, над головой один за другим взрываются красные облака, и ему кажется, что даже война не должна быть такой — это кровавая бойня, это трусливо созданная западня, и от осознания происходящего ворона начинает мутить. Малефисента вернула ему человеческий облик, и он никак не может понять почему — даже в форме медведя от него больше толку, чем от жалкого и хрупкого человеческого тела, и теперь он не может защитить даже себя. Он жалко следует за ней через всю территорию замка, пытается докричаться или хоть как-то привлечь внимание, но все это время она сосредоточена на помощи другим, и он обессиленно падает на землю и прячется за опрокинутую телегу с какими-то бочками.       Диаваль пытается отдышаться и составить в голове хоть какой-то план, но все его мысли сбиваются с каждым новым взрывом в небе, и он закрывает лицо руками, потому что все это слишком тяжело: еще час назад он думал, что Малефисента мертва, а сейчас ему остается лишь молиться о том, чтобы госпожу не задело одной из этих пороховых бомб, и пытаться найти ее в небе или на земле каждый раз, когда по воздуху разлетается пепел.        Через пару минут у самых дверей замка он замечает Ингрит, и она ловким движением взводит арбалет, а затем направляет куда-то в сторону, и Диаваль усиленно пытается разглядеть через пелену перед глазами цель королевы и, найдя ее, замирает — его сердце пропускает несколько ударов, уши закладывает, и он шумно выдыхает. Малефисента приземляется у колонны рядом с Авророй, что-то говорит ей и совершенно не обращает на происходящее вокруг внимания, и Диавалю кажется, что его впервые обдает таким страхом — животным, мерзким и липким, парализующим все его тело, и он истошным криком просит их обернуться, взлететь или хотя бы отойти, но никто не слышит его, и он понимает, что больше выхода не остается — ворон поднимается с земли и бежит так быстро, насколько ему позволяют человеческие ноги. Сквозь шум в ушах он слышит взрывы над головой, он оббегает стороной все свадебные столбы и стены с закрепленными на них мешками с порохом и молится о том, чтобы его не успело задеть до того, как он докричится до Малефисенты. Уже почти перед самой колонной над ним в воздухе появляется Борра, и он, заметив Ингрит, переглядывается с Диавалем, а затем ускоряется, но резкий щелчок в стороне раздается слишком неожиданно, и ворон тут же понимает, что стрела выпущена и времени у него практически не осталось.       Диаваль на мгновение думает, что вдвоем они могут успеть, и когда Малефисента наконец обращает на них внимание, он уже изо всех сил толкает ее в сторону, а Борра тут же подхватывает Аврору на руки и, прижав к себе и закрыв ее крыльями, через несколько метров спиной бороздит землю.       Все происходит слишком быстро, и Диавалю кажется, что он даже не успевает почувствовать боль от стрелы в своем надплечье. Но он все же чувствует теплую кровь на рубашке и привкус железа и пыли в своем рту, он ощущает мимолетный стыд за то, что он, будучи птицей глупой и нерасторопной, не успел придумать ничего лучше и сам попал под стрелу, а теперь умрет глупой смертью прямо перед глазами Малефисенты. Ворон ловит на себе пристальный взгляд феи, и в нем совершенно не остается страха — его вытесняет смущение, и он, чувствуя жуткую слабость в ногах, опускается на колени. Ингрит усмехается и, убедившись в том, что все внимание сосредоточено не на ней, начинает искать новую стрелу.       Малефисента, еще не до конца осознавая происходящее, смотрит Диавалю прямо в глаза и неуверенно начинает двигаться к нему, но ворон тут же кричит о том, что помочь она ему не может, а это облако убьет и ее тоже, и со слезами на глазах упрашивает ее отойти. Женщина замирает, все так же смотря на него, и в ее сердце загорается ничтожная надежда на то, что этот порох не подействует на него — он ведь не фея и не эльф, он не волшебное существо, он всего лишь ворон, простая птица, и это совсем не его война. Все эти годы он лишь заложник ситуации, и она отчаянно повторяет это про себя снова и снова, но Диаваль все равно начинает медленно превращаться в пепел, и сзади раздается крик Авроры.       Когда Малефисента все же подползает к нему ближе, от Диаваля уже почти ничего не остается — красное облако растворяется в нем, пепел оседает на пол, и ворон лишь успевает произнести тихое «простите», а затем полностью исчезает в воздухе. Железная стрела падает на каменную плиту с жутким звоном, пепел вокруг нее со слабым порывом ветра плавно взлетает вверх, и Малефисента стеклянным взглядом наблюдает за тем, как его остатки вновь падают вниз, приоткрывает рот, словно собираясь взвыть, но из ее груди не вырывается ни единого звука, и она лишь закрывает глаза.       Где-то впереди она слышит резкий щелчок — Ингрит в очередной раз взводит арбалет, но Борра в полете тут же сбивает ее с ног и на всей скорости впечатывает в каменную стену башни. Через пару секунд от Королевы остается лишь испачканное кровью и пылью платье, измятая корона и переломанное тело, и, кажется, именно это и должно означать конец этой бойни, но почему-то от этого никому не становится легче.       Малефисента молча всматривается в пепел, и она никак не может понять, почему от него остался именно он, а не перья. Ей кажется, что уже в третий раз ее сердце разбивается слишком неожиданно, и уже во второй она сама виновата в этом. Все внутри нее сжимается, оно натягивается и наполняется горечью и болью, за секунду гниет и разваливается, но в один момент все это обрывается и наступает пустота, перекликающаяся с гневом и ненавистью — Малефисента вновь слышит надрывающийся крик Авроры, и слезы все-таки срываются вниз. Они падают на камень, разлетаются на мелкие брызги и тут же начинают едва слышно шипеть, но она не замечает этого — Аврора падает рядом и обессиленно прижимается к ней всем телом. В голове назойливо крутится мысль о том, что девочка вновь теряет отца, и на этот раз настоящего.       Женщина прижимает Аврору к себе так, чтобы та не видела пепла, закрывает ее крыльями и отползает вместе с ней как можно дальше. В ее голове нет ни единого слова, что могло бы ее успокоить, и Малефисента лишь обнимает девочку как можно крепче и целует в висок. Через пару секунд появляется Филипп, и он, поняв что произошло по взгляду феи, медленно опускается на колени рядом с ними и кладет голову на плечо Авроры.       Перед глазами Малефисенты все еще не ее дочь, не холодная каменная плита и не поникшие лица измученных эльфов, а едкое золотистое оперение железной стрелы в плече Диаваля, оно словно выжжено на сетчатке, и она видит его даже с закрытыми глазами. Все это — шок, аффект и испуг, это боль, вокруг которой сжимается весь мир, он крутится вокруг плачущей Авроры и чертовой мертвой птицы, и Малефисента скалится, стискивает зубы до скрипа, напрягается всем телом, но все же находит в себе силы встать и поднять за собой дочь. Она убеждает себя в том, что люди умирают каждый день, что каждый день кто-то теряет что-то ценное и нужное, что это в порядке вещей, и что ей нужно бороться за то, что цело, но она теряется, цепенеет в объятиях Авроры и, кажется, впервые за долгие годы не знает, что ей делать дальше.       Филипп забирает Аврору из ее рук и обнимает, едва слышно нашептывая что-то успокаивающее на ухо, но девушка продолжает плакать, и Малефисента, сделав глубокий вдох, поворачивается к столпившимся вокруг эльфам. Они смотрят на нее с сожалением и невообразимой тоской в глазах, и у нее кровь стынет в жилах от того, как мало их осталось. Ей хочется упасть на колени и просить прощения у них, у Авроры и Филиппа, у Диаваля, ей хочется плакать, кричать, возводить тернистые стены вокруг болот и больше никогда не выходить из тени, не покидать дома, не взлетать и не чувствовать этого тяжелого воздуха, но за ее спиной поднимается ветер, и она оборачивается.       Пепел медленно взлетает вверх, он начинает крутиться, смешиваться с пылью и порохом, а затем его насквозь пронизывают светящиеся нити цвета темного золота, и из груди Малефисенты вырывается тихий обессиленный стон. Из черно-золотого вихря постепенно формируется что-то плотное и блестящее, оно мечется из стороны в сторону, меняет облик и размер, и женщина делает шаг вперед, закрывая Аврору и Филиппа своими крыльями. Она понимает, что это он, но он неустойчив, и им следует укрыться где-нибудь, но что-то внутри говорит ей остаться, и она просто ждет, продолжая наблюдать за ним.       Диаваль сам не понимает как он вырвался из этой пустоты, но сейчас он чувствует себя так, словно его собственные кости и кожа держат его в заложниках, и он всеми силами пытается разорвать эти цепи. Он прокручивает внутри себя всех живых существ, о которых он когда-либо слышал, и одно-единственное воспоминание, оказавшееся сильнее и тяжелее остальных, резко дает ему ответ, и тут же все вокруг него вспыхивает черным пламенем, поднимается в воздух, мечется вместе с ним, и в одно мгновение падает обратно — темное облако обретает отчетливую форму, и через пару секунд солнце над головами людей закрывает пара огромных крыльев.       Впервые за все эти годы он ощущает полную свободу, и ему кажется, что на всем свете нет ничего мощнее этого чувства. Он может позволить себе убить их всех внизу, он может одним крылом разрушить башни и превратить их оружия в пепел, он может не оставить от тела Ингрит и следа, и никто не в силах это остановить — его ярости достаточно для всего этого и даже большего, но он заставляет себя вспомнить причину, и, задерживаясь в воздухе, медленно поворачивает голову в сторону Малефисенты.       Он видит, что она испугана, она закрывает от него Аврору, и это смущает его, он теряется, но тут же отворачивается, услышав звон железа снизу — с пару десятков человек бежит на него с копьями, а еще несколько с других башен взводят свои арбалеты. Диаваль никак не может понять зачем нужна эта война простым людям — неужели у них нет своих семей, неужели они настолько несчастны, что находят успокоение в смерти других, и если они убьют еще одну фею или тролля, то их жизни резко станут лучше? Ему кажется, что свой голод он может объяснить хотя бы себе — вся его жажда основана на мести и она будто бы древняя, словно она появилась еще задолго его самого, словно она копилась в мире веками, а сейчас, наполняя его жилы, ей наконец нужно найти выход. И тут же возникает другой вопрос — быть может, этих людей наполняют та же злость и тот же страх, что и его самого, и все они на самом деле имеют право на месть — и Диаваль замирает на какое-то время, но впившаяся в крыло стрела возвращает его к реальности.       Дракон пикирует вниз и своим ревом разгоняет вокруг стоящих рыцарей и тут же обдает темным пламенем вышки с оставшимся оружием и порохом — они вспыхивают подобно спичкам, озаряют чешую на его крыльях, и воздух становится до тошноты прогорклым. Он одним крылом сбивает с ног людей, он едва сдерживается от того, чтобы не испепелить их, и вновь рычит, и это быстро дает понять рыцарям то, что им не выиграть в битве с ним.       Его устраивает такое положение дел — в нем расцветает гордыня, и она куда слаще всего, что он когда-либо ощущал.       Диаваль, довольный собой и своей формой, разворачивается в воздухе и вновь нависает перед Малефисентой и Авророй с Филиппом, а затем начинает внимательно всматриваться в их лица, и через пару секунд его опять окатывает волной стыда. Они наблюдает за ним то ли со страхом, то ли с осуждением, и ему кажется, что с каждой секундой он становится все меньше, мир сужается, трещит и нагревается, и теперь дракону хочется сжечь лишь самого себя.       Малефисента понимает, что он путается, и, сильнее сжав кулаки, делает несколько шагов навстречу к нему. Она знает, что может насильно вернуть его в человеческий облик — она делала это всю его жизнь, — но ей кажется, что в этот раз он должен справиться сам, и женщина резко поднимается в воздух. Она громко объявляет о том, что эта битва закончена — войны больше не будет, все должны отдать дань погибшим, и Филипп, с горечью в голосе объявляя себя временным королем, подхватывает ее речь.       Диаваль растерянно смотрит по сторонам и пытается спрятать свою морду в крыльях, он пятится назад и неуклюже сбивает несколько столбов с уцелевшими свадебными украшениями, и Аврора, пропуская просьбы Малефисенты не подходить к нему близко, неуверенно делает несколько шагов вперед. С каждым пройденным метром на ее глазах вновь начинают появляться слезы, они стекают по щекам, тонкими дорожками смывая сажу с лица, и она тут же вытирает их кулаками, а затем начинает бежать в сторону дракона. Малефисента окрикивает ее, но девушка на бегу оборачивается и зовет ее за собой, и женщина с трудом сглатывает ком в горле. Когда она подбегает ближе, Диаваль, подобно загнанной собачонке, мотает головой и прячет свой взгляд от нее, но Аврора говорит, что они все в безопасности, и он виновато закрывает глаза.       Через пару секунд дракон начинает менять облик — его вновь окутывает темное облако, он мечется в воздухе, и спустя какое-то время он становится вороном и растерянно оглядывается по сторонам, часто взмахивая крыльями и явно ища ответ на то, почему он не стал человеком.       — Все в порядке, ты справишься, — Аврора произносит это тепло и подходит к нему чуть ближе, и Диаваль отчаянно каркает и вновь исчезает в черных клубах дыма.       Он бросается из стороны в сторону пару мгновений, делает несколько кругов вокруг Авроры, а затем все-таки останавливается перед ней и, задержавшись в воздухе бесформенным облаком, принимает человеческие черты. Он стоит перед ней растерянный, смущенный и виноватый, прикрывающий ладонью рану на плече и совершенно незнающий что здесь можно сказать или сделать, но девушка тут же срывается с места и бросается ему на шею, и Диавалю кажется, что слова тут все-таки лишние. Она одновременно плачет и смеется, говорит ему о том, как сильно она испугалась и как сильно она его любит, и сквозь все это с ее губ соскальзывает тихое «отец», и у ворона перехватывает дыхание.       Он смотрит на стоящую поодаль Малефисенту, и Аврора, вытирая слезы, медленно отпускает его. Она поворачивается к матери, взглядом упрашивая ее сделать хоть что-то — подойти, обнять, поздороваться или хотя бы съязвить, но женщина стоит молча, и Диаваль неуверенно направляется в ее сторону.       — Госпожа...       Малефисента едва заметно качает головой, и у нее до боли сжимается сердце.       — Мне очень жаль, госпожа, я действительно не хотел... — он делает шаг вперед, собираясь объясниться, но женщина пятится, опустив взгляд, и ворон замирает.       — Помоги Авроре и Филиппу. Мне нужно идти, — она стискивает зубы и отворачивается, а затем уходит в сторону остатков болотного народца.       И он остается стоять в одиночестве, наблюдая за тем, как Малефисента уходит, и ему кажется, что рана на плече начинает медленно расходиться.

***

      С той битвы проходит три недели, и каждые утро и вечер Диавалю приходится менять повязку на своем плече. Он кипятит рваные бинты и тряпки в старом котелке, в котором еще пикси варили годовалой Авроре несъедобные смеси, готовит заживляющие мази и болеутоляющие отвары и с горем пополам пытается жить дальше. Он практически не видит Малефисенту, и из-за этого сложнее морально и физически — ему приходится каждый раз самостоятельно искать дрова и разжигать огонь в камине, и с одной здоровой рукой это намного тяжелее. А еще он совершенно не привык жить в одиночестве, и без ее магии все цветы и растения, что оплетают стены дома, начинают медленно увядать.       В те их редкие с Малефисентой встречи во время восстановления Алстедского замка он пытается спросить все ли у нее в порядке, когда она вернется домой и вернется ли вообще, но на все его вопросы он получает слишком неоднозначные ответы, и к концу второй недели понимает, что больше нет смысла пытаться достучаться до нее. Однажды Аврора говорит, что каждый день она прилетает вместе с Боррой со стороны севера, и у Диаваля все внутри сначала пустеет, а затем заливается тоской и злостью, но он отрицает эти чувства и лишь просит Аврору в случае их очередного визита сказать, что он ждет ее на Болотах. Ему страшно, что за все время, прошедшее с того ужасного ужина с родителями Филиппа, она уже не считает их старую лачугу своим домом.       Каждую ночь он думает, что сам факт того, что Малефисента плакала из-за его смерти, кажется чем-то вырванным из его глупых мечтаний, а не частью реальности. Действительно ли он заслуживал тех слез, действительно ли она плакала из-за него, а не других эльфов, действительно ли она хотела вернуть его и если да, то почему? Если бы Диаваль что-то значил для нее, то она нашла бы время вернуться и поговорить, и все эти несоответствия дурманят хлеще отваров и время от времени наплывающего жара.       В тот вечер, когда Малефисента впервые возвращается домой, Диавалю кажется, что все может вернуться на свои места, но она лишь холодно здоровается с ним и, окинув взглядом разбросанные по кухне обрывки бинтов и грязные миски из-под трав и ягод, уходит в свою комнату. Он неожиданно не находит в себе силы заговорить с ней и спросить хоть о чем-то, и где-то в глубине души ворон понимает, что на самом деле он просто не хочет знать правду о ее чувствах сейчас, и поэтому, прокипятив бинты и приготовив очередную порцию мази, уходит к себе.       Он ставит миску на обвитый засохшим плющом стол, а затем начинает неумело стаскивать с себя рубашку одной рукой и совершенно не замечает, как стены его комнаты медленно расцветают. Когда он все-таки обращает внимание на то, что перед его лицом раскрываются мелкие бутоны садовых роз, разрастающийся повсюду плющ медленно перемещает миску на самый край, и Диаваль не успевает перехватить ее — она с громким треском падает на пол. Ворон ругается, берется за голову и изо всех сил пинает миску, словно вымещая на ней всю свою злость, а затем обессиленно опускается на кровать и закрывает ладонью глаза.       — Что у тебя происходит? — за дверью слышится голос Малефисенты, и все его тело прошибает холодным потом.       — Ничего, госпожа, — он мотает головой, тут же подрываясь с места и поднимая с пола миску.       Он всем сердцем надеется на то, что она не зайдет в комнату, но дверь медленно открывается с противным скрипом, и фея переступает через порог.       Она молча осматривает пятна серо-зеленой мази на деревянном полу, переводит взгляд на разросшийся по всей мебели плющ, а затем на растерянного Диаваля и приподнимает одну бровь.       — Просто промахнулся, — ворон пожимает одним плечом и тут же перекидывает рубаху через больное, пытаясь закрыть бинты. — Все в порядке.       Неожиданно ему кажется, что он еще никогда так сильно не хотел с ней поговорить хоть о чем-то. Пусть то будут глупые выходки троллей, пусть то будут жестокие люди или очередной разговор о том, что Филипп совершенно не пара Авроре, да хоть Борра — ему просто хочется услышать ее голос без всего этого напускного холодного тона и понять, что она на самом деле в порядке. Где-то глубоко внутри он хочет, чтобы она подошла ближе, не поверила ему и хотя бы попыталась исцелить, но Малефисента в очередной раз окидывает его равнодушным взглядом, а затем выходит, оставляя одного, и к горлу Диаваля вновь подкатывают слезы и злость. Он растерянно смотрит по сторонам, сбрасывает грязную одежду с плеча и, протерев глаза, принимается убирать остатки мази с пола.       Кое-как сменив повязку на своем плече, он выпивает залпом целую кружку отвара и засыпает через считанные минуты. Обычно после всех этих снадобий ему снится он сам, снова и снова превращающийся то в дракона, то в бабочку или коня, и такие сны его успокаивают — там он чувствует себя свободным и счастливым, там он может быть собой и больше не злиться, там рядом с ним Аврора с Малефисентой, и ради этого он готов травить себя хоть каждый день.       Ближе к рассвету Малефисента совершенно бесшумно входит в его комнату и, убедившись, что он спит, в полумраке осматривается вокруг — ей кажется, что она слишком давно не была здесь, и увядшие цветы, встретившие ее вечером на кухне, это лишь подтверждают. Фея медленно подходит к столу с набросанными кучами грязными бинтами, проводит кончиками пальцев по тонким листьям плюща и никак не может вспомнить когда последний раз он так быстро вял; за все эти годы, что они жили здесь, она никогда не задумывалась о том, что без нее этот дом не цветет, а лишь пахнет сыростью и все больше и больше наклоняется боком к земле.       В комнате стоит тяжелый запах трав и сырых бинтов, и Малефисента морщится и одним движением руки заставляет акацию пробиться сквозь едва приоткрытое окно и заполнить своим запахом все помещение. Фее тяжело смотреть на то, как только вечером ожившие бутоны роз на стенах уже вянут и опускаются, у нее сжимается сердце от одного понимания того, что с Диавалем сейчас происходит то же самое, и она делает шаг назад, наступая на скрипучую половицу, и тут же вздрагивает. Ворон дергается во сне, поворачивается в ее сторону, оголяя забинтованное плечо, что-то мычит, и Малефисента тут же щелкает пальцами.       Мужчина, в миг окутанный искрящимися золотистыми нитями, вновь проваливается в сон, плавно переворачивается в воздухе на живот, и фея медленно присаживается рядом с ним на кровать. Она неуверенно дотрагивается пальцами одной руки до его влажной спины, другой аккуратно поворачивает голову на бок так, чтобы видеть его лицо, и шумно выдыхает, опуская плечи. С последней их встречи, что длилась чуть больше минуты, он заметно похудел и побледнел, и вся его кожа покрыта капельками холодного пота. В ее голове роятся мысли о том, что ей следовало быть с ним рядом, что ей нужно было переступить через свой страх и гордость, помочь ему, поговорить с ним и попытаться хотя бы исцелить, ведь ему тоже больно и страшно и, быть может, даже больше, чем ей самой.       Страх сменяется горечью, горечь разбавляется болью и сожалением, и они съедают ее изнутри медленно, обгладывают ее кости и пожирают все, что осталось внутри от слепой веры в свою правоту и непричастность, слишком неожиданно оставляя ее с оглушающими вопросами в ее голове — сколько на самом деле живых существ погибло по ее вине? Сколько фей превратилось в мелкие пестрые бутоны и сколько из них уже завяло, сколько пепла растворилось в море, и сколько ночей Аврора будет видеть во снах вновь и вновь рассыпающегося в пыль отца, как долго она будет давить в себе истинные чувства напускной радостью, и долго ли Филипп будет оплакивать свою потерю? Она спрашивает это у себя раз за разом, эти вопросы оглушают и закладывают уши, и все это слишком больно, слишком тяжело и глупо, слишком по-человечески, и ей кажется, что это то самое наказание за это странное желание оставить свой народ и вернуться домой и за то, что она бросила самого близкого ей человека как ненужную игрушку.       Женщина всматривается в воспаленную рану, и ее голова вновь начинает пульсировать от воспоминаний. Вся ее память — противнейшая зараза, боль в груди и ее погибель, это ее беда и ее горе, и единственное, с чем она никак не может справиться. Все, чего она хочет, — это дать ему наконец понять, что есть вещи страшнее смерти, что ранить можно не только отрезанными крыльями и предательством, но она не может найти в себе сил, и по ее щекам медленно начинают стекать слезы. Она позволяет себе плакать впервые с момента окончания войны, и ей кажется, что от всех этих глупых чувств горло словно сдавливают, грудь пробивают, и Малефисента стискивает зубы.       Несколько капель падает в центр и по бокам раны, и Диаваль едва заметно хмурится сквозь сон, почувствовав жгучую боль, напрягается и приоткрывает рот, и Малефисента кладет ладонь на его лоб. Она шепчет что-то тихо и успокаивающе, двумя пальцами заставляет мяту и душицу медленно прорастать сквозь половицы, поднимаясь до уровня его лица, и аккуратно срывает несколько листьев и растирает между пальцами, а затем подносит к его носу, вновь повторяя заклинание. Через какое-то время края раны практически полностью срастаются, Диаваль начинает спокойней дышать и будто бы тянется к фее, и Малефисента, вытерев со щек слезы, бережно придерживает его голову своей рукой и укладывает на подушку. Она остается с ним до первых лучей солнца, а затем на скорую руку бинтует его зажившее плечо и покидает дом.       Ей больно оставлять его, но она уверяет себя, что не умеет по-другому и по-другому нельзя. Малефисента знает: любовь значит потери, и каждый раз, когда она открывалась кому-то, она теряла себя и разрушала других, и в этой раз ей хочется сделать все правильно.

***

      Все последующие дни Диаваль пытается отыскать Малефисенту, чтобы поблагодарить, поговорить или хотя бы увидеть, но она умело выбирает время так, чтобы не встретить его ни в Алстеде, ни в свои редкие визиты на Болотах, и к концу недели ворон решает, что своими разговорами он только смутит ее и отпугнет, и если она не хотела видеться с ним, то на это есть веская причина, и она расскажет ему о ней когда будет готова. Каждый день он любуется ветвями акации в своей комнате, резво собирает ягоды и помогает лесным жителям своей абсолютно здоровой рукой, и все это дает ему надежду — ему кажется, что не все потеряно, и ради этого действительно стоит просыпаться по утрам. Он наконец чувствует что-то кроме боли в плече и злости, и ему даже смешно с того, как мало на самом деле нужно людям для счастья.       В последний день весны на рассвете он в спешке отправляется в Алстед и, обернувшись огромным орлом, через полчаса уже стучится во временные покои дочери. Ему кажется, что вся эта свадьба все еще пир во время чумы, но если девочке так легче, то он сделает все для того, чтобы церемония прошла идеально. Аврора открывает ему дверь еще в сорочке, но уже с широкой улыбкой, и тут же затягивает его в комнату и обнимает так крепко, что ему становится не по себе. Она расспрашивает его о плече, о том, как спалось, как он себя чувствует, и Диавалю до жути неловко — его персоне никогда не уделяли столько внимания, сколько последнее время, и он сразу пытается перевести тему разговора на свадьбу.       Ворон никак не понимает чем может помочь именно он, а не Малефисента, но тут же Аврора вместе с цветочными феями и пикси приносят ему из соседней комнаты десятки цветов самых разных окрасов, различные флажки и несколько кусков ткани, и тут же в его голове все складывается — действительно, Малефисента не вынесла бы даже упоминания об этом, и все, что ему остается, это до вечера выбирать украшения вместе с Филиппом, который тоже не был в восторге, но похвально держался — Авроре это действительно было важно — и Диаваль пытался взять с него пример.       В те редкие минуты, когда в комнате воцаряется тишина, в его голове то и дело встает вопрос о том, как ему быть на этой свадьбе. Он все еще не понимает что именно Малефисента чувствует по отношению к нему, и здравый смысл где-то внутри все же давит глупую эйфорию, утверждая, что она расстроена и на самом деле не хочет его видеть, а плечо она заживила из жалости, и бесполезно искать в этом что-то большее. Ему просто-напросто страшно увидеть ее там рядом с Боррой, а не с собой, огорчить или разозлить сильнее, все испортить и сорваться, и, кажется, не появляться там — единственное здравое решение.       — Диаваль, — из раздумий его вырывает тихий голос Авроры над ухом. — Ты в порядке?       Она заглядывает ему в глаза, и Филипп тоже поворачивается к ним.       — Я не знаю, — он грустно усмехается и растерянно пожимает плечами. — Стоит ли мне вообще идти на свадьбу? Она ведь... она ведь действительно расстроена, Аврора. И я не хочу испортить для нее этот день.       После его слов у Авроры сжимается сердце от понимания того, что он до сих пор считает себя везде чужим и виноватым, и она кладет ладонь на его плечо.       — Знаешь, в любом случае будет сложно не испортить для нее этот день, — тихо произносит Филипп, и они вдвоем усмехаются, на что девушка закатывает глаза.       — Она не держит на тебя зла, Диаваль, — Аврора подбадривающе улыбается. — Все справляются с горем по-своему, и это ее способ. Ей просто нужно немного времени.       И Диаваль теряется, не понимая того, о каком именно горе она говорит — обо всей этой войне, предательстве Авроры на ужине или смерти десятков душ во время бойни? Еще он думает, что, наверное, и у Авроры должно быть горе, но она не позволяет ему разъедать себя, и все-таки устраивает эту глупую свадьбу. А потом ворон задумывается о том, что неделю назад Филипп потерял свою мать и, быть может, друзей, если такие были среди погибших солдат, и ему тоже должно быть больно. Да, Ингрит была ужасным человеком и от ее рук погибло более сотни живых существ, но она все еще его мать, и, если уж с обычными воспоминаниями расстаться тяжело, то с омраченными еще сложнее, и, наверное, у парня сейчас точно так же разбито сердце, но он живет дальше ради Авроры.       — Тем более, один я там с этим, — Филипп широко обводит рукой комнату, захламленную украшениями, — точно не справлюсь, — и Аврора вновь демонстративно закатывает глаза, а затем они втроем смеются.       Здесь — в этой комнате — все хорошо, и Диавалю кажется, что раз уж он больше не нужен Малефисенте, то остаться жить с ними в замке не такая уж и странная идея. Если он не может насильно заставить ее захотеть остаться или хотя бы позвать его с собой, так, наверное, действительно лучше оставить ее в покое и дать жить своей жизнью. Быть может, она хочет свою собственную семью, крепкую и родную по крови, и он знает, что не может обеспечить ей этого — ей нужно продолжить свой род с кем-то, кто похож на нее, и Диаваль понимает, что он и в подметки не годится Борре. Если кто-то из них двоих может действительно стать счастливым, то, бога ради, пусть это будет Малефисента.       И все же где-то внутри нарастает страх, и от этого становится не по себе — он не знает другой жизни, не знает человеческой свободы и даже сейчас, наконец получив контроль над своим собственным телом, намертво привязан к ней. Он предан ей, словно пес, а не простой человек, словно у него нет больше ничего в этом мире, словно ему некуда идти и без нее его не существует, словно он из себя ничего не представляет, и все они понимают, что что-то из этого правда. У него есть Аврора, которая теперь в другом королевстве, а еще призрачная пара крыльев, много колец, несколько вычурных плащей и подаренный ею посох, и на этом все — не самый большой багаж, и с таким он вряд ли выживет среди людей в одиночестве.       Когда он совсем теряется в своих мыслях и сжимает в руках флажок кремового цвета, Аврора вновь медленно подходит ближе и аккуратно дотрагивается до его ладоней. Она забирает из его рук ткань, передает ее Филиппу, делает глубокий вдох и заглядывает ворону прямо в глаза, и Диаваль напрягается, где-то внутри готовясь к серьезному разговору об их с Малефисентой отношениях, но девушка улыбается и тихо произносит:       — Ты проведешь меня к алтарю?       Диаваль смотрит на нее непонимающе, и она тут же продолжает:       — У людей так принято. Отец ведет дочь к алтарю, и я подумала, что было бы замечательно, если бы ты согласился. Ты ведь... — она пожимает плечами и на пару мгновений отводит взгляд в сторону, — ты ведь мой отец. А мама согласилась станцевать со мной, представляешь?       Ворону кажется, что внутри у него все расцветает, и ему впервые за долгое время действительно хочется улыбаться. Он знает — что бы она не сделала, любовь к ней навсегда останется самой светлой частью его жизни, и хотя бы ради нее есть смысл оставаться здесь. Диаваль много раз кивает головой, вытирает большими пальцами наступающие слезы, а затем они вместе смеются и обнимаются, и он думает о том, что будь Малефисента с ними, она бы сказала, что с возрастом он становится все сентиментальнее и глупее.

***

      Свадьба действительно помогает всем отвлечься хотя бы на время. Малефисенте кажется, что она еще никогда не видела Аврору такой счастливой — рядом с Филиппом девочка сияет, и фея на секунду задумывается о том, что, быть может, не вся любовь в этом мире действительно обречена. Она с застывшими на глазах слезами наблюдает за тем, как Диаваль ведет дочь к алтарю, как Аврора тихо смеется во время клятв, и как Филипп прижимает ее к сердцу, и несколько мгновений все это действительно кажется сказкой, а не настоящей жизнью.       Танец матери и невесты все равно получается немного неуклюжим из-за крыльев, и Малефисенте не по себе от того, что абсолютно все на них смотрят. Она чувствует на себе слишком много взглядов, и ей кажется, что та большая часть, принадлежащая людям, смотрит на нее как на какого-то уродца, потешается и боится, и желание скорее уйти отсюда становится все больше и больше. Мысль о том, что у дочери теперь новый дом, и он не на Болотах, пугает ее сильнее всего остального. Ей кажется, что она отпускает ее слишком быстро — Аврора еще ребенок, слишком наивна и чересчур добра, и, как бы они с Филиппом ни распинались о том, что наступило время мира между всеми народами, людей, взращенных на страхе и непринятии, тяжело изменить.       После окончания церемонии Диавалю кажется, что он еще никогда не был настолько одинок — в голову все же врезается понимание того, что у Авроры теперь своя новая семья, свой новый дом и целое королевство, ровно как и у Малефисенты, которая, быть может, сразу после свадьбы окончательно переберется на остров к оставшимся эльфам. И ворон знает, что он должен быть счастлив за них, ведь именно этого он им и желал всю жизнь, но у него не получается, и от этого хочется взвыть. Любовь не может быть такой, она не должна причинять столько боли и оставлять его ни с чем, не должна намертво привязывать к другому человеку, и ему кажется, что, наверное, это не любовь, а какая-то нездоровая помешанность, болезнь или обычная глупость — ведь не просто так Малефисента постоянно говорила ему о том, что он птица недалекого ума.       Малефисента с тяжестью на сердце признает для себя то, что с Боррой сейчас легче. Она практически не чувствует себя виноватой перед ним, не ощущает ответственности и знает, что он после этой войны ничего от нее не ждет — он понимает, что она может убить их всех одним взмахом руки, и это одно-единственное осознание заставляет кровь закипать в жилах. Малефисента для него оружие, невообразимая и неподвластная никому сила, та, кто приведет их всех к величию, и, кажется, он уверен, что рано или поздно сможет разделить все это с ней. Она уверяет саму себя в том, что это лишь забава, игра и способ отвлечься и слегка повеселиться, выслушивая его горделивые речи, и ей кажется, что еще при первой встрече ей удалось четко указать ему границы.       И в то же время ей любопытно — Борра смотрит на нее с животным желанием, и ее словно обволакивает этим масляным взглядом, она тонет в этом глупом интересе, захлебывается, но не позволяет себе уйти. Азарт, наивное «что могло бы быть», которое она никогда не позволяла Диавалю, желание отомстить и терпкое людское вино смешиваются, сливаются воедино и топят ее, и Малефисенте кажется, что, быть может, это действительно не так плохо — он точно не отнимет ее крылья, а у нее никогда не было возможности прочувствовать что-то кроме тех по-детски невинных поцелуев со Стефаном.       Борра куда решительней и смелее Диаваля — при любом удобном случае он едва ощутимо дотрагивается до нее кончиками пальцев, и Малефисента никак не может понять то, как такие невесомые прикосновения могут казаться настолько грубыми, но она все же позволяет ему быть так близко, и это начинает выглядеть как затянувшаяся игра. Его пальцы теплые и шершавые, он опускает ладонь с ее плеча по спине прямо рядом с основанием крыла, заставляя ее сжаться, переходит на талию, а затем на локоть и запястье, тем самым зазывая на танец, и женщина соглашается, но перед этим все же взглядом неосознанно выискивает Диаваля в толпе.       Когда ворон видит Малефисенту и Борру, танцующих вместе, он ловит себя на мысли о том, что всем было бы лучше и легче, если бы крылья никогда к ней не возвращались, и его насквозь пронизывает холодом и испугом. Ужасная мысль, гнусная и трусливая, и он качает головой, прячется за дерево, со всей силы жмурится и пару раз бьет себя между глаз основанием ладони, а затем растерянно оглядывается по сторонам, словно боясь, что кто-то мог прочесть его подлые мысли. Он не должен так думать, он не имеет права так думать, но эта одна-единственная мысль кружится, стучит в виски и никак не может уйти из его головы, и он скалится, тяжело дышит от гнева, краснеет и бледнеет, и ему кажется, что нет ничего из чувств сильнее злости и ревности. Диаваль просто-напросто больше так не может, ему слишком одиноко и тяжело здесь, слишком много цветов вокруг и слишком громко поют люди и эльфы, и он срывается с места, разгоняется и превращается в ворона, а затем исчезает среди деревьев.       Малефисенте спокойно, пока они танцуют вместе с толпой и никак не выделяются, пока она видит среди остальных гостей Диаваля, но как только она замечает мелкую отдаляющуюся черную точку в небе в стороне леса, она резко осознает то, что все это абсурдно и глупо. Она выбивается из ритма, неосознанно дергается в сторону, но Борра вновь завлекает ее в самую середину людской толпы, тянет ладонь к ее лицу, собираясь убрать нависшую прядь волос, слегка улыбается и подходит почти вплотную, и ее глаза вновь вспыхивают зеленым. Она не позволяла себе такого с Диавалем — во всяком случае пыталась последние лет шесть — и не хотела сейчас, но эта злость разгорается внутри все сильней с каждой новой нотой придворных музыкантов, с каждым новым веселым криком со стороны эльфов и людей, и Малефисента хочет лишь в одиночестве досчитать до десяти. Она останавливает его ладонь в нескольких сантиметрах от своего лица, подобно железу впивается ногтями в его кожу, и Борра тут же делает шаг назад и сталкивается с кем-то, собирается извиниться, но женщина лишь качает головой.       — Больше не позволяй себе подобного, — Малефисента произносит это непривычно дрожащим голосом, огонь в ее глазах медленно гаснет, и она тут же начинает уходить.       Фея с трудом выбирается из эльфийской толпы, ее несколько раз передергивает от соприкосновений с чужими крыльями и руками, и, зайдя за цветочную беседку, она делает глубокий вдох.       — Мама, — за ее спиной слышится тихий голос Авроры, и женщина быстро оборачивается. — С тобой все в порядке?       Девушка стоит перед ней вместе с Филиппом, и фея кивает и пытается улыбнуться как можно искренней, обнажая клыки, но Аврора напрягается и взглядом просит мужа оставить их с крестной наедине.       — Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, — девушка подходит к ней ближе. — Что тебя тревожит?       Малефисента смотрит на нее внимательно, понимая, что нет смысла врать, и тяжело выдыхает и устало улыбается.       — Я не хочу обременять тебя еще и в твой день, чудище, — она убирает прядь волос за ухо и пожимает плечами. — Я просто не привыкла к таким... — фея указывает рукой на людскую толпу возле замка, — празднествам. Лучше пойду домой.       — Домой в смысле... — Аврора поджимает губы, — домой? Или на остров?       Женщина пару секунд смотрит на нее, а затем шумно вздыхает.       — Обитель тоже мой дом.       Девушка опускает взгляд, а затем крепко обнимает ее, и Малефисента зажмуривается, глубоко вдыхает мягкий цветочный аромат от волос дочери и поджимает крылья.       — Поговори с ним, пожалуйста, — умоляюще шепчет Аврора, утыкаясь лицом в ее плечо. — Отпусти его. Ради меня.       Женщина ничего не отвечает ей, лишь напоминает, что Филипп ждет ее, и прощается, а затем улетает.       Она неожиданно чувствует себя грязной, глупой и везде чужой. Ей не хочется возвращаться на остров, потому что это больше похоже на клетку, чем на дом, и все ее обязательства перед остальными эльфами душат ее. Иногда ей кажется, что все это время им нужна была не свобода, а тот, кто решит их проблемы за них, и Малефисента понятия не имеет как объяснить им то, что она не может разобраться даже со своей жизнью. Она не справляется со всеми обязанностями, которые легли на ее плечи лишь из-за того, что она единственная наследница Феникса, и когда фея слышит, как кто-то за спиной обвиняет ее в смерти Коналла и говорит, что лучше бы он никогда не приводил ее сюда и просто дал умереть в той реке, она соглашается с ними. Коналл как-то сказал, что ей следует слушать лишь свое сердце, и тогда он смотрел на нее таким влюбленным взглядом, что Малефисенте захотелось сбежать.       Она пыталась слушать свое сердце, и в тот день оно привело ее на Болота, и теперь ей еще сложнее не бросить все ради этого старого дома в лесу. Малефисента понятия не имеет как ей отпустить Диаваля сейчас — она не держит его уже больше десяти лет, и решение остаться с ней лишь его собственное. Из них двоих именно он хотел вырастить Аврору, именно он предложил переселиться в этот старый дом, сделать девочку королевой и все-таки дать Филиппу шанс, и фея знает, что без него она бы так и осталась медленно сходить с ума за тернистой стеной.       Когда она возвращается домой, Диаваль сидит за столом и тоскливо мешает мед с вином — ему хочется выпить, забыться хоть на час и отдохнуть, и приход Малефисенты мешает абсолютно всему. Он смотрит на нее то ли встревоженно, то ли разочарованно, и фея обводит взглядом его и рядом стоящую бутылку, приподнимает одну бровь и поджимает крылья.       — Ты пьешь? — немного удивленно спрашивает Малефисента, и Диаваль безразлично пожимает плечами.       — Решил попробовать, — хрипит он, заглядывая в свою чашку. — Раз вам нравится, то, быть может, и мне пойдет.       Она понимает, что он уже пьян, что разговаривать с ним лучше не стоит, но ей кажется, что на утро она сама не решится, и медленно собирается с мыслями.       — Диаваль, — Малефисента делает неуверенный шаг вперед и поджимает крылья. — Мы можем поговорить?       Ворон смотрит на нее непонимающе, открывает рот и отставляет кружку в сторону, собираясь сказать что-то, но тут же осекает себя и лишь кивает, вставая со своего места и подходя к ней чуть ближе.       — Я знаю, что многое изменилось за последнее время, — женщина начинает хрипло, заправляет прядь волос за ухо и никак не может заставить себя посмотреть ему в глаза. — И я понимаю, что тебе тяжело привыкнуть к этому.       Диаваль едва заметно хмурится, думая о том, что она вновь делает его самым глупым из них двоих, и ему безумно хочется засмеяться.       — Я хочу, чтобы ты знал, что я отпускаю тебя, — она все же смотрит на него. — Отныне ты свободен, и ты можешь покинуть Болота.       — Отпускаете? — тихо переспрашивает ворон, и Малефисента коротко кивает.       В груди неожиданно становится слишком тяжело, и Диаваль едва находит в себе силы посмотреть ей в глаза. Его начинает тошнить от одного понимания того, что все это абсурд, глупая спешка и необдуманные решения, основанные на чувстве долга, и ему всем сердцем хочется отговорить ее и сказать, что дарование ему свободы сейчас — эгоистично и глупо, это издевательство над своей глупой зверюшкой, но он лишь отрешенно кивает, а затем начинает смеяться и закрывает ладонью лицо.       — Что смешного? — она непонимающе смотрит на него, хмурится и сжимает одну ладонь в кулак.       — Ничего, — он постепенно успокаивается, протирая глаза пальцами. — Совсем ничего. Просто... вы будете жить на острове? С остальными? И я... здесь?       — Ты волен быть там, где ты захочешь. Здесь, в Алстеде, где-то в другом месте... завтра я заберу вещи и улечу.       Смех сменяется злостью, и Диаваль не успевает понять то, действительно ли он чувствует все это, или виной всему лишь вино. Мысль о том, что она слишком глупа для того, чтобы понять кто действительно любит ее, а кто использует, быстро сменяется пониманием того, что он вновь оказался ужасным слугой и наивным идиотом, и он чересчур неожиданно даже для себя начинает плакать.       Диаваль плачет перед ней впервые за все эти годы, прошедшие со дня битвы в замке Стефана. Только тогда он был огромным черным драконом, плачущим с громким ревом и языками пламени, и практически никто не видел его слез, а теперь он ломается прямо перед ней — обычный человек, без крыльев и без чешуи, слабый, хрупкий, полностью разбитый и совершенно неспособный отпустить ее прямо сейчас.       — Улетайте, — он широко проводит рукой, указывая на окно, и пытается не замечать своих слез. — Улетайте, уходите, убегайте, делайте все, что хотите. Они ждут и хотят вас, значит, улетайте. Здесь, — ворон обводит взглядом дом, — вас никто не ждет кроме меня. Кто выберет одного-единственного потасканного ворона, если там есть сотни других птиц? — Диаваль вновь смеется как-то странно, истерично, а затем протирает глаза, вытирает слезы рукавом и тяжело вздыхает. — Если там есть Борра. Он уже предложил вместе продолжить ваш уникальный род?       Малефисента пару мгновений смотрит на него оторопело, повторяя про себя все, что он успел сказать, а затем замахивается и бьет его по лицу. Она могла бы сделать это с помощью магии, могла сломать ему кости одним движением руки или заставить задыхаться, но неосознанно поступает по-человечески, и ворон отшатывается, держась за уже раскрасневшуюся щеку, всматривается в ее искаженное лицо, а затем зажмуривается и стискивает зубы.       — Значит, не предложил, — тихо говорит он и опускает голову.       Слез либо больше не остается, либо он их просто не чувствует, и ему кажется, что, быть может, он перепутал вино с каким-то из зелий — человек просто не может чувствовать столько всего, одновременно смеяться и плакать, хотеть умолять ее остаться и ненавидеть так сильно, и ворон трясет головой. Он хочет уйти, но понимает, что идти некуда, и лишь остается смотреть на нее абсолютно безразлично и без капли стыда, словно он не заслужил всего этого, и из них двоих только она сходит с ума от злости и боли. Диаваль поджимает губы, растирает тыльной стороной ладони щеку, затем берет со стола кружку и залпом допивает остатки. Так легче — он не чувствует вины, благодаря его мнительности каждый глоток придает сил, и он хочет еще и еще, но Малефисента хватает его за плечо и поворачивает к себе к лицом.       — Перестань, Диаваль, — она скалится и обнажает клыки, и резкая жгучая боль в руке от ее ногтей и магии неожиданно приводят его в чувства. — На сегодня хватит.       Ворон смотрит на нее немного испуганно — ее пальцы все сильнее и сильнее впиваются в его кожу, и он кривится, стискивает зубы, пытается дернуться назад, чтобы освободиться, но фея все же отпускает его сама, и он отскакивает от нее как от огня.       — В том, что ты остался один, виноват лишь ты, — тихо произносит женщина, и тут же жалеет о сказанном.       После этих слов Диаваль неожиданно хочет вновь сделать Малефисенте настолько больно, насколько это только возможно, и он, пару секунд всматриваясь в ее лицо, громко говорит ей, что любит ее.       Он не решается поцеловать ее или дотронуться до крыльев, хоть этого и хочется до дрожи в руках. Ворон снова и снова повторяет то, что любовь эта — их общая тяжесть и бремя, что без нее он пустое место, даже тролли с ним не считаются, что этот дом с ним одним — лишь старая полуразрушенная лачуга, что и плющ не цветет, и все эти слова медленно приколачивают ее к полу. Каждое слово о том, что Борра не может полюбить за столь короткий срок и просто использует ее, он выплевывает ядом ей в лицо все с большей и большей злостью, с тоской и болью, и с очередным новым признанием она меняется, все сильнее сутулится и обессиленно опускает крылья. Диаваль готов ко всему: к вечной боли и сломанным ее руками костям, к оборванным птичьим крыльям и смерти — он уже был там — но в ее глазах не разгорается ни единой зеленоватой искры, и у него внезапно пересыхает в горле. Он использует свою еле живую любовь как оружие против нее, и только после появления ее слез наконец понимает то, насколько все это глупо и жестоко.       Малефисенте кажется, что с нее железом снимают всю кожу живьем, но слишком медленно, словом за словом и по одному лоскутку. Она никак не может понять почему то, о чем она давно знала, бьет по ней так безумно сильно и неожиданно, и от этого становится лишь страшнее — все это уже было, она все это уже чувствовала, у нее вновь не получилось сделать все правильно; быть может, она действительно необдуманно жестока к любящим ее людям, она уродует их и истязает и делает из них эмоциональных калек — совсем таких же, как и она сама.       Малефисента думает о том, что она на самом деле не способна на неразрушающую любовь, не может отдавать, лишь берет у остальных, и от этого не спастись.       Фея закрывает глаза ладонью, она горбится и обессиленно опускает крылья, и Диаваль тут же хочет вернуть свои слова назад. Она ломается перед ним за считанные секунды, тускнеет и плачет, и ему хочется выколоть свои глаза, чтобы не видеть этого, заткнуть уши и бежать как можно дальше, но идти некуда, и он просто стоит и смотрит на то, как его обещание никогда не ранить ее превращается в пустой звук в этих четырех стенах.       — Простите меня, — тихо и хрипло произносит ворон, смотря куда-то в сторону и не решаясь подойти к ней ближе. — Простите меня, я не должен был... — он вытирает со лба холодные капли пота, — я ведь поклялся вам, я не должен был...       Они оба озлобленные, бедовые и не знающие любой другой любви, кроме той, что давала им Аврора, и так им вдвоем не выжить. Истинные чувства Диаваля рушат все вокруг, убивают его самого и тянут за ним на дно Малефисенту, которая лишь совсем недавно начала спокойно спать по ночам, и ему на самом-то деле не хочется этого. Он всегда мечтал о чем-то подобном тому, что есть у Авроры и Филиппа, но, кажется, они оба не способны на это, и остается лишь терпеть и надеяться, что все это рано или поздно изменится.       Через какое-то время Малефисента обессиленно падает в кресло в углу комнаты, вытирает запястьем слезы и расправляет крылья так, что они шумно вываливаются за пределы подлокотников, и Диаваль медленно подходит ближе, садится на пол рядом и подтягивает к груди колени. Он не знает что тут можно сказать, и Малефисента тоже, и тишина остается виснуть над ними тяжелым грузом.       — Если вы счастливы там с ним, то в этом нет ничего постыдного, — неожиданно хрипит он, собираясь повернуться к ней. — Я просто...       — Пожалуйста, перестань, — на выдохе произносит женщина и закрывает глаза. — Я не...       Она резко замолкает, понимая, что ей не хочется быть честной с ним сейчас. Хочется тишины, солнечных лучей, тепла, запаха цветов и ягод, быть рядом с ним и с дочерью, но только не этой очевидной честности, и ей кажется, что Диаваль сам все может понять и без слов. Счастье было здесь буквально три месяца назад, когда Аврора забегала на ужин с целой корзиной орехов, когда она громко смеялась у камина и говорила, что ни за что не покинет Болота и их двоих, а сейчас тут постепенно не остается ничего.       — Я не знаю что находит на меня временами, — тихо говорит он, тяжело вздыхая. — Мне так сильно хотелось сделать вам больно.       — Мне тоже хотелось. И я тоже сделала.       От этих слов становится неожиданно и по-странному легко, и Диаваль закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он приобнимает себя за плечо, и Малефисента медленно двигает свою руку по подлокотнику ближе к его, а затем одними кончиками пальцев дотрагивается до руки. Это прикосновение робкое и мягкое, до жути теплое и желанное, и оно вытесняет из него злость и страх. Фея все так же неуверенно и неспешно переплетает их пальцы и слегка расправляет крылья, двигаясь ближе к нему, и ворон льнет щекой к мягкому оперению, думая о том, что впервые за двадцать с лишним лет держит ее за руку.       Жимолость, обвивающая потолок и дверные косяки, расцветает первой, за ней тянутся белые хризантемы и дикие розы из-под трещин в полу, они цепляют подол камзола Диаваля, дорастают до уровня его лица и распускают бутоны, и Малефисента неожиданно понимает то, что никогда не сможет покинуть эти земли — она просто-напросто не хочет, эта старая лачуга единственный их настоящий дом, и нигде больше ее не ждут так, как здесь.       Они сидят рядом долго, и из окна начинают виднеться первые рассветные лучи. Диаваль все так же держит ее руку, слабо сжимает пальцы и боится отпускать, словно она после всего этого сможет уйти, вдыхает резковатый запах цветов у своего лица и никак не может вспомнить когда здесь последний раз так красиво цвели хризантемы. Малефисента изредка проводит ладонью по его волосам, смотрит куда-то перед собой и думает как лучше сказать всем остальным эльфам о том, что она не останется с ними.