Белый яд

      Большую часть своего бренного, не совсем адекватного, а порой вовсе доходящего до полного абсурда существования Я пытался быть нормальным. Я — Йен Галлагер не мог похвастаться большей частью того, что обычные смертные привыкли называть «нормальным», так что держался за то немногое, что судьба кидает, как утопающий за спасательный круг. Да, возможно, бывали и такие моменты, когда казалось, что я полный придурок и вовсе это того не стоило.       На самом деле, прямо сейчас и был тот самый случай.       У меня было где-то двадцать минут вполне себе «нормального» перекура между сменами в скорой. Это и было основным показателем хорошо прошедшего дня. Перекур состоялся без происшествий — открываем шампанское (только безалкогольное), что-то пошло не так — еще пара чашек кофе, отчаяния и полной неразберихи.       Основным составляющим хорошего были таблетки, которые приходится подмешивать в свой напиток всякий раз, как хочется биться головой о стенку, выть от бессилия или просто забить на работу и найти себе мальчика на ночь. Таблетки нужны чтобы стать чуточку более нормальным, и слава богу, что сейчас общество всецело принимало большую часть вещей, которые мне нравятся как нечто вполне приемлемое. Однако главное оставалось неизменно — мой мозг в дерьме. Биполярное расстройство. Уж лучше быть фанатом шоу Опры, чем это. И да, мне кажется это удачным сравнением.       Так получилось, что Я, Йен — идиот, полный кретин и утырок, который забыл свои таблетки в каком-то клубе. Да, определенно, было не лучшим решением напиваться, пока сидишь на литии, но еще более тупорылым было оставить целый пузырек в гребанном туалете. Если на то пошло, даже человек безмозглый мог бы как-то допереть, что нужно оставлять такие вещи дома, но не будь я Галлагер, если что-то не испорчу.       И этот самый случай привел меня на задрипанную парковку, где тусовался Терри Милкович и его не в меру долбанутые сыновья, которым каким-то хером есть дело не только до того, что может тебя выбить из реальности на пару часов, но и до того, что может привести тебя в чувство на денек другой — как раз мой случай. Заколебался я вызванивать Липа, Дебби или, на худой конец, Лиама, чтобы те перерыли район в поисках уже разошедшегося по рукам лекарства. Торчать же можно с чего угодно, блядь!       На заметку: меньше ругаться матом хотя бы, блядь… БЛЯДЬ! Ладно, (вдох-выдох…) хотя бы в своих мыслях, а то еще немного и дойдет до стадии синдрома Туррето, а это уже не в какие, мать их, ворота.       И да, я задолжал им. Не подумал ли я, перессал ли я — плевать, но закупился я на месяц вперед. Терри здоровый ни то от кормежки, ни то он упражнений быдловатый гомоненавистник заломил цену, как только заметил мою, как ему показалось, «ирландскую» задницу в метре от трейлера. Трое отпрысков Милковичей, будто вышедшие из сказки про того кота, который в сапогах, только почему-то все были «просто дураками», запомнили мою нервную физиономию на всю оставшуюся, ебать их, жизнь. И теперь один из них сторожил мою долговязую тушу каждый перерыв. Сидел за столом с выражением лица таким, будто втащит по моему прямо сейчас.       Дни шли. Микки, а именно этот парень, которого при других обстоятельствах я назвал бы просто мелким и несколько симпатичным, что в целом соответствует моим невысоким стандартам, был самым ненормальным в моей жизни. Тупые братки-Милковичи ошивались где-то, иногда караулили меня у выхода из скорой и «по-соседски» предупреждали о скорой выплате, проверяя на месте ли мои почки. Поссал кровью — порядок. Но этот… скажем прямо, шутник просто пялился на меня, а затем уже подзывал своих братьев, выше того на головы две. И уже те снова перестывали мои кости. И, как работник скорой, могу заметить, что лучше бы им остановится. Иначе они пробьют моим же ребром мне легкие.       На самом деле, у меня была догадка, почему Микки Милкович никогда не поднимал на меня руку, за исключением того сраного дня в школе, когда только ленивый не пнул меня под дых. Мы вместе учились, пару лет кажется — не больше, и за все то время я, как и большинство моих одноклассников, узнали простую истину: малый рост этот мальчишка компенсировал неуемной жаждой насилия. Но чего не знал никто, и знал только я, так это то, что мы с Микки Милковичем жестко трахались под скамьями стадиона в подростковом возрасте. И нет, у нас не было сраной интрижки, запретной любви и всего такого. В средней школе встает даже на упоминание того, что тебя возбуждает. Микки возбуждало насилие, меня же — его задница. Таким образом мы иногда встречались на стадионе, пиздились до крови, а затем трахались до тех пор, пока у кого-то не откажут ноги. И это был самый страшный секрет этого парня. Потому что если Терри узнает — общая могила обеспечена.       Мой законный «нормальный» перерыв был испорчен всякий раз, как этот ублюдок заходил в чертов Старбакс, садился за дальний столик, который каким-то образом всегда оказывался к его распоряжению, и болтал по телефону. Пару раз я все же услышал в свой адрес пару слов, вроде: «пошел ты» и «копай могилу». И это все еще больше, чем я слышал от него за время того подросткового безумства, которое мог себе позволить в школе.       За несколько таких дней я уже сроднился с мыслью, что психологическое насилие — его конек. Так пронзительно на меня пялилась только Фиона, когда застукала в ванной с постером какого-то актера. Честно, не думал, что снова буду чувствовать себя шокированным пятнадцатилетним подростком с полустоящим членом, но, видит бог, у Микки Милковича — талант. Нет, гребанный божий дар.       — Чувак, если тебя это так напрягает, просто начни отдавать долги!       Лип, мой брат, возится с машинами. Прочти каждый вечер мы зависаем на крыльце мастерской с банкой пива, пока его фигуристая женушка не вызванивает его задницу в привычной ей приторно-сладкой нормальной манере, которую я даже мог бы полюбить, если бы не ее послеродовая истерика по поводу моего образа жизни.       — Отличный совет. Я только приму ванну в стиле Скруджа МакДака и сразу занесу штуку баксов в мозолистые руки неонациста.       — Целую штуку?       — Ну, я немного округлил. Но… да.       Лип скуривает сигарету до фильтра. Он всегда держал сигарету как стереотипичнейший гопник из пригорода — тремя пальцами, и, возможно, поэтому мне было так трудно отобрать ее у него. Я не против его привычки, просто не люблю сам себе покупать сигареты. Брат проходится по мне уставшим взглядом, будто бы вспоминая все то дерьмо, что я когда-либо совершил, и выдыхает, нервно посмеиваясь:       — Ты встрял.       — Я встрял, — тупо повторяю, потому что в душе не ебу, как выкручиваться.       Очевидно, денег нет. Мы, Галлагеры, населили двухэтажный дом семьи, как тараканы. Все настолько плохо, что этой «нормальной» почти женатой паре пришлой перебраться в трейлер, потому что Тэми — истеричка, но это только сейчас. По крайне мере, так убеждает нас Лип. У нас не хватает денег на электричество в семи из десяти случаев, и никому из нас так и не удалось закончить какое-нибудь приличное место, чтобы свалить. И да, это не беспокоит никого, пока не случается какая-то херня, вроде той, что я учудил почти месяц назад.       У меня есть еще парочка братьев, и самым полезным сейчас был бы Лиам, но я торчу ему двадцатку с прошлогоднего сочельника, так что даже под угрозами этот пиздюк не кинет на мой счет и бакса. Что говорить, бывшие зэки не в почете у работодателей, так что моя зарплата уходит быстрее, чем я успеваю на нее толком посмотреть.       — Мне не стоило поджигать тот фургон, не так ли?       — Если ты только сейчас это понял, то я, блядь, не знаю, что ты делал последние пару месяцев.

***

      Итак, мне, как в гребанной песне поется, осталось жить до утра. Я пьян, под кайфом, и мне крышка. Даже если снимусь в порно, никто не предложит за мою задницу больше пятисот долларов, мой хер возможно стоит дороже, но, если я опять сделаю глупость — Фи достанет меня из-под земли даже из гребанной Санта-Моники. К слову, стоит ее навестить, ради спасения своей жизни и под влиянием братской любви.       Очередной гей-бар, которых каким-то лядом расплодилось как подростковых книжек после выхода «голодных игр», был наилучшим вариантом проведения ночи. Если пойду спать, то забьюсь под одеяло, повторяя: «ты завтра сдохнешь, а тебе нет двадцати пяти». В справочнике по медицине писали, что секс помогает во многих случаях, хотя боюсь с такими суицидальными мыслями встанет у меня только на объявление полиции, что все семейство наркобарыг внезапно сдохло, исчезло или посажено далеко и пожизненно. Меня устроят и все три варианта разом.       Как на зло, на улице было излишне холодно, чтобы хорошенько обдумать эту мысль. Если верить Липу, то думаю я вообще только одним местом, и конкретно его отморозить это стояние могло в два счета. Спускаясь в злосчастное заведение, уже надеюсь оставить тут наилучшие воспоминания о жизни. Быть может, это последний вечер, когда мои ноги вообще ходят по Земле — мелочиться нельзя.       И здесь, конечно же, пиздецки шумно. В смысле, это слишком для кого-то, кто обдумывает свое убийство. Заказываю пиво, надеясь, что завтра литий не прикончит меня раньше «коллекторов». Бошка после него болит так, будто бухаешь всю ночь, а на деле — два глотка. В принципе, можно понять, почему я стал эдаким заядлым нариком. Стереотипным геем в представлении бабушек «белой кости».       После пары стаканов, голова дает о себе знать. Ноги становятся чуть ватными, взгляд мутнее. Мысли путаются, спотыкаются друг о друга и не дают сосредоточиться. Композиция сменяется одна за другой, а я зачем-то отшиваю уже второго парня, который по скромным стандартам был более чем неплохим вариантом.       После еще пары глотков, протираю глаза. Быстрое опьянение — это далеко не самый плохой побочный эффект, но сильно усложнял жизнь. Не так, как попеременно сменяемые фазы депрессии, бесконтрольного веселия и гиперсексуальности. Последнее — то, что сейчас было бы в самый раз, черт возьми.       Во всяком случае, можно точно сказать, что ближайшее время пульсирующая головная боль не даст мне уснуть. Это уже лучше, чем ничего.       Спустя еще какое-то время, меня ударяет током. Не буквально, а от того, что мой замыленный взгляд разглядел в паре столиков от меня самого. Этот самый ублюдок, который изничтожил мой «нормальный» перекур к херам собачим, сейчас вполне спокойно болтал с каким-то парнем! (Надо сказать, что вполне спокойно для Милковичей это примерно та стадия нормального человека, когда он балансирует между несдерживаемой руганью и притворным спокойствием.) Ладно, я слишком пьян, устал и на нервах, чтобы закатывать истерики. Мик не входил в тот круг людей, которых часто увидишь в гей-клубах, но, может, мы просто не часто сталкивались. Большой город, двое человек, много мест — само как-то получалось.       Чтож, если я не могу повеселиться, закатить истерику или избить его, то поступлю как настоящий придурок и буду пялиться на него, как он на меня пару часов ранее. Возможно, к тому времени мне удастся слегка протрезветь, прежде чем Милкович заметит меня и придется делать ноги. Чего я точно не учел, в своем плане так это того, что мой взгляд сейчас был крайне тяжелым, а тот был повернут спиной, в отличие от этого «счастливчика», который свалил минуты через три, как заметил мою физиономию.       И только думаю, что пора бы уже выбираться, как…       — И хули это было?       Блядь… и снова моя воображаемая банка ругательств пополнилась на доллар.       Преодолев расстояние в пару метров быстрее, чем я произнес в мыслях «пара метров», Микки уже стоял в закрытой позе напротив. К слову сказать, наш рост сравнялся, учитывая то, что я сидел. И это почему-то казалось мне правильным. Хотя бы потому что так зрительный контакт был обеспечен. И взгляд точно мог бы поймать момент, когда брюнет решит разбить мою челюсть, нос или заехать в глаз.       — Ничего, Микки, — поднимаюсь даже слишком резко. — Я ухожу.       — О, да ты сегодня такой пиздец неконфликтный.       — Не я занимаюсь уже который день ссаным сталкерством, Милкович. Какой бы у нас не был кредит доверию, я устал. И не выдам тебя, конечно же.       — Как будто кто-то, блядь, тебе поверит.       — Мертвому? — из горла вырывается излишне мученический смех. — Нет. И да, передай братьям, чтобы били по лицу. Мои ебанные почки уже не справляются.       При упоминании братьев, брюнет явно занервничал, ну или просто состроил такую мину, будто бы его что-то беспокоит. Опираясь на барную стойку, Мик таки не дал мне пройти и пришлось плюхнутся задницей обратно на стул.       — Галлагер.       Не то, чтобы мне нравился голос этого ублюдка, но воспоминания о школе были еще свежи, а интонация с которой он произносит мое имя, мою фамилию или просто обращается ко мне всегда чуть отличается от обычного тембра голос. Становится чуточку спокойнее что ли.       — Да?       — Он подумал, что ты мой парень или еще другое дерьмо. Ты серье-езно обломал мне весь кайф.       Пожимаю плечами: — Вся ночь впереди.       — Неа, завтра много дел, — закатывает свои чертовски классные голубые глаза, ухмыляется. — Ну ты и сам знаешь.       Да. Точно. Боль, смерть или возможное долговое рабство.       — И что предлагаешь? Возместить ущерб быстром перепихом в толчке? — сам не верю, что озвучиваю подобную глупость. У меня даже сил встать нет. И это должно быть последним, что вообще меня беспокоит. Как я и говорил, Микки Милкович — мелкий чуть симпатичный засранец и ничего большего, пусть его задницу и можно снимать в каждом порно-фильме крупняком.       Мик откидывается на стойку еще сильнее, просит два пива, почему-то того, которое нравится мне, а не то темное бурлящее дерьмо, к которому привык он.       — Я предлагаю сначала выпить, потом уже быстро перепихнуться в туалете. Если уложимся в час, то меня ждет вполне крепкий сон, а тебя пара часов отсрочки.       Уверен, глаза мои, наверное, нахрен выпали из глазниц, потому что так широко я их еще не открывал. Сам по себе этот парень, конечно, провокатор — это еще в школе было понятно, но вот так вот… в смысле, я, он и секс…. В голову тут же полезли все те ненужные воспоминания, которые я заталкиваю внутрь, будто в переполненный чемодан пачку презервативов.       Спустя всего бутылку мы уже, блядь, обжимались в туалете. И тело само вспоминает то, как лучше надавить, где смять, куда припасть губами, а куда лучше вообще не соваться даже под страхом неминуемой гибели. Руки Мика задирают мою рубашку, проходятся по бледной коже спины и резко впиваются, когда я сжимаю его. От трения голова идет кругом сильнее, чем от всех наркотиков мира.       Собирался ли я трахнуть Микки Милковича в туалете клуба, абсолютно не заботясь о такой милой вещи, как здравый смысл? Определенно. Пока мои руки сжимали его задницу, в голове вообще других мыслей не наблюдалось. Внезапно тот факт, что завтра он будет соучастником моего избиения, убийства или продажи в рабство, стал крайне малозначительным. Настолько, что я о нем даже забыл.       Трудно сказать, сколько раз мои мысли возвращались к тем нескольким месяцам, когда он задыхался подо мной. Как мои пальцы сжимали его язык, наверное, до боли, приглушая голос: рядом же дети. И как много раз этот образ в последствии заставлял меня снова и снова дрочить до кровавых мозолей. Это уже было не ради удовольствия, а переходило в манию, которой я, блядь, так страшился. И это было вовсе не нормально.       Если кто-то спросит: я под кайфом, не соображаю и даже не помню этого изнывающего от желания выражения лица Микки, когда я вылизываю его шею, наверное, даже слишком усердно, напоминая самому себе, что вкус не изменился, хотя нет… я точно этого не мог помнить.       Это будет стандартным быстрым перепихом в туалете. Ну, вы знаете, как это бывает, когда вы оба пьяные, веселые и это кажется по-своему захватывающим: переспать с малознакомым человеком в самой маленькой кабинке в истории общепита. Ни намека на романтику, эмоциональную привязанность и человечность. Все всегда получается чуточку неловко, слишком жадно и быстро. А потом тебе бывает еще и стыдно, что ты позволил себе даже слегка оголиться в месте, в которое лучше никогда не приходить со светодиодной лампочкой.       — Ты там заснул или все же решил не испытывать судьбу? — как-то слишком отстраненно спрашивает этот «вовсе-не-гей». — А, Галлагер?       Не умею читать мысли, но в этой интонации точно было нечто изголодавшееся, издевающееся. И если его голос мог быть чуточку безразличным, то глаза — нет. Не упомню еще кого-то, кто смотрел бы на меня так же. Если это глаза серийного убийцы, то, пожалуй, я подсел на них.       — Поговаривают, я завтра — труп.       Он смеется, ухмыляется и подцепляет пальцем пряжку моего ремня, лениво расстегивая: — Да, есть такие слухи.       — Тогда мне уже нечего терять.       В прошлом Микки смеялся, что я из тех слащавых мальчиков, которым нравится целоваться. В основном, потому что я клянчил поцелуй Милковича, как умалишенный. (Точнее хотел закрыть его блядский рот, потому что он нереально грубо выражается во время… всего). И рядом с ним, пьяным и таким доступным, я становлюсь этим слащавым парнем, но только до того мгновения, пока не вспоминаю, что завтра этот лихорадочный взгляд будет последним, что я увижу в своей блядской жизни.       Не будет того дня, когда кто-то увидит Микки Милковича скачущего верхом на чьем-то херу. Не, возможно такое могло случиться, но после этого судьба этого парня или же женщины — как повезет, будет не слаще моей. Прижимая его руки над головой к двери кабинки, другой рукой расстегиваю его ремень, ширинку и надеюсь, что на нем нет трусов. Это было в одной моей эротической фантазии по его поводу, когда я еще был более нормальным, чем сейчас и более психически вменяемым, так что мысль не могла не прокрасться. И пусть желания не оправдались, это ничуть не остудило меня, скорее даже наоборот.       И когда свободная рука прошлась по оголенной коже брюнета, залезая под майку, мне не удалось сдержать губы, расплывшиеся в хищной ухмылке. Кто бы мог подумать, завтра отец этого парня выбьет мне все зубы, а пока тот спокойно спит я трахаю его сынулю. Кто бы знал. Однако я не то пугливое ссыкло, которое будет шантажировать Милковича отцом. Зная их отношения, понимаю, что это ни к чему не приведет. Поэтому единственное утешение — он сам. Сам, на все готовый, стелящийся под меня и с чертовски идеальной задницей, прямом из моих блядских эротических снов.       Приходится напоминать себе про быстрых перепих, потому что это совсем не в моем стиле. Долго, медленно и изнурительно — вот, чего жаждет тело всякий раз, когда изголодается. И казалось, что сейчас почему-то оно решило, будто сидело на диете из хлебцев несколько долгих, утомительных лет.       На ощупь достаю пакетики со смазкой и презервативы. После шуршания и мышиной возни, Микки смеется, искоса смотря на меня.       — На секунду подумал, ты налегке.       Пожалуй, стоны этого парня входили в десятку того, кто было в моем «wishlist»-е.       — Напомни, почему мы перестали трахаться?       — Потому что мы не ебанные любовники или типа того, Галлагер. Господи, мы просто снимали сексуальное напряжение или как это, блядь, называется.       Он срывается на невнятный писк, после чего резко ругается, когда уже два моих пальца погружаются в него с привычной легкостью. У меня даже нет сил, чтобы посмеяться над тем, что Милкович выучил пару новых слов.       — А я обычно оправдываюсь, что мне было пятнадцать и вставало даже на камень.       — Это не оправдания. Это то, как все было. Ты просто давалка.       — Ну, а ты шлюха, но я же не обзываюсь.       У нас уже был похожий разговор, только на повышенных тонах. Помню, щека тогда адски болела после того, как Мик с размаху заехал по ней кулаком. У него чертовски маленькие, но сильные руки, которые бесчисленное количество раз заставляли меня терять рассудок. Так или иначе.       — Ты входишь или нужно приглашение в конверте?       Ладно, он сам настаивает.       Не скажу, что достаточно его подготовил. Входить было туго, влажно и даже слегка опьяняюще. У нас не было достаточно времени, чтобы разработать темп или хоть как-то перейти от медленного к быстрому, так что я буквально почувствовал, как засадил ему по самые шары, и тело этого парня выгнулось дугой с протяжным вдохом.       Быстрые и сильные толчки сопровождаются крепкими ругательствами Микки шепотом. Сам не замечаю, как сдавливаю его пальцы своими, зарываясь носом в шею. Он пах как чертово ирландское мыло и хлорка, и если я привык к этим запахам к скорой, то к сочетанию с его потом был вовсе не готов.       Кажется, мои зубы оставляли на его лопатках следы даже сквозь одежду, но в данную минуту это было не важно. Одна из рук Мика цеплялась за петли кабинки, и пришлось вновь сцепить его руки над головой.       Уверен, мы не были тихими. Более того, Микки вообще довольно громкий. Иногда приходилось буквально затыкать ему рот рукой, во время кульминации. Так что большая часть посетителей знала, чем мы только что занимались. Стягивая презик, и кидая его в мусорку, мое тело еще испытывало ту эйфорию, которую не испытывало годами.       Мик быстро оделся, смерил меня хищным взглядом и закурил, проверяя нет ли датчика дыма.       — Очень надеюсь, что ты завтра не сдохнешь.