Белый яд

      Менди Милкович не была такой уж прям шлюхой. Изрядно запутавшаяся девица с отвратным вкусом на всяких утырков — вот верное определение личности Менди. Так уж получилось, что ее лицо, вечно измазанное поплывшим карандашом или дешевой тушью, стало постоянным напоминанием мне, что можно уехать с Южной стороны, но вывезти ее из тебя не получится, даже если сильно хочется.       Мы виделись пару раз в месяц, точно. Вечно в короткой юбке, вечно грустная и вечно просящая в долг пару баксов на противозачаточные — «Мы же со школы дружим, Йен!». Однако сегодня она вбегает на мое рабочее место как ошпаренная, почти не замечая дороги, сбивая мою почти-начальницу Сару. Подбегает, стуча каблуками так, будто собирается вызвать землетрясение, а внутри меня все осыпается, собирается снова и грозится самоуничтожится где-то в районе висков.       Когда люди говорят «головная боль», то явно не вкладывают и йоту того, что именно собой представляет «боль». Нет, серьезно. Они так это произносят, типа: «Нет, Стив, сегодня у меня болит голова, так что секса не будет». Поверьте, там не должно быть ни обращения, ни слов, ни секса. Чистый белый шум. Потому что головная боль представляет собой адское бурлящее месиво, которое льется в тебя через уши и заполняет каждую клеточку твоего существа. Даже думать в такой ситуации нереально, не то что вспомнить имя своего бойфренда.       Однако с таким настроем я сижу свою последние часы в скорой, надеясь, что если останусь тут подольше, то ночная смена сможет найти меня до окончательного трупного окоченения или типа того. Хотя с таким стрессом в виде Менди, скорее всего, умру я прямо тут. Прямо сейчас.       Поддельный леопард, скорее всего сделанный из мертвой псины, падает на стул напротив, когда ее задница с грохотом приземляется на второй.       — Тебе жить надоело?       Последние пару месяцев моя подруга пропадала где-то в Техасе со своим новым бойфрендом, который, как я сейчас вижу, наградил ее парой синяков в виде пальцев на запястьях, разбитой губой и еще одним поводом вернутся к нам в Чикаго, чтобы зализать раны и увидеть, что ее жизнь еще не так плоха.       — Отец сказал, что специально для тебя купил дробаш с хорошим разбросом, чтобы не упустить ни одного органа.       О, как мило с его стороны.       Заглатываю две таблетки анальгина, надеясь, что это хоть как-то снимет опоясывающую боль. Не сказать, что это срабатывало раньше, но надежды были большими.       — Можешь говорить низким тембром голоса, чуть тише и метафорами, а то еще не все на работе знают, что я задолжал наркодиллеру.       Менди приподнимает бровь, выплевывает жвачку в ладонь, чтобы кинуть ту в мусорное ведро с большей вероятностью: — А почему нужно делать голос ниже? — Все равно промахивается, но ничего страшного. Не мне же убирать.       — Много пил. Мало спал. И Литий, очень много Лития, — обрушивая тяжелую голову на руки, стараясь не сильно биться о стол каждый раз, как открываю рот. — Мигрень. У меня мигрень.       Милкович понимающе кивает, доставая из кармана Чупа-чупс, кажется, яблочный. Из щели между руками ничего особо разглядеть не получается, но хотя бы один из раздражителей — свет, — был вычеркнут из списка.       — Короче, на твоем месте я бы еще вчера бежала в Мексику. Там тебя Микки не достанет. После той истории с картелем, он сам разделит судьбу «жертвы».       — К слову, — безумие, что меня вообще это волнует. — Как Микки? Сегодня я не видел его на перекуре, хотя обычно он сверлит меня взглядом серийного убийцы каждый гребанный день.       Еще два бакса в воображаемую копилку ругательств. Еще чуть-чуть и смогу накопить на новую шариковую ручку.       Менди перебирает спутанные волосы пальцами, причмокивает губами, когда достает леденец изо рта и делает некий странный жест руками, вроде как, посылая меня нахер.       — Спал, когда я ушла.       Значит, он не шутил по поводу хорошего сна и отсрочки. К счастью.       Головная боль из смертельно невыносимой переходит в стадию «даже-мысли-причиняют-боль-но-терпимую» и это очень хорошо, потому что при упоминании постели, Микки Милковича и боли на ум приходят те еще воспоминания. Если бы они причиняли острую и нестерпимую боль, то пришлось бы стать мазохистом.       — А что? Он с братьями достают тебя? — Будто бы сама не знала, как обстоят дела…       — Да, сегодня я — труп, ты же из-за этого и пришла…       — Ага, но я-то надеялась, что за тобой придет, ну знаешь… он, — и без уточнения было понятно, что речь идет о Терри. У всего семейства Милковичей был некоторый пунктик, связанный с их отцом, и вовсе не просто так. Менди снова запускает руку в волосы, смотря то на меня, то на мои нервозно барабанящие по столу пальцы. — С ним дела легче вести, разве нет?       — Разве нет, — повторил я.       Единственным вариантом для меня был переезд в другую страну, ну это если не хочу закончить с травмами. Другой вариант был куда проще — Микки Милкович не самый тупой ублюдок из троицы, и точно не собирается меня убивать — вчера я был в постыдной близости с ним, и перо в печень вполне мог получить прямо в том толчке, так что можно его уболтать. Точнее… он умеет вести бизнес, как говорится — так говорят. Говорят, что Милкович-старший его терпеть не может из-за того, что тот слишком много начал о себе мнить. Насколько это возможно, учитывая условия наших жизней.       — …Микки?       Из раздумий меня вывело это гребанное имя.       — Что «Микки»? — стараюсь быть раздраженным, однако на деле только что уже обдумал этот вариант событий.       — Говорю, что поговорю с Микки. Мы же с ним, знаешь, ладим…       — Ага, да… что-то такое помню, — не забывается то, что твой братец собирался мне кишки выпустить лишь из-за догадки, что мы встречаемся. Сейчас это все смешно, но тогда он, как бы сказать, был настроен на этот счет крайне решительно.       А когда все улеглось, мы стали партнерами по снятию сексуального напряжения «или как это, блядь, называется».       Прошло какое-то время, прежде чем поступил вызов, и я, с присущей больному и разбитому человеку деликатностью, попросил Менди убраться с пути, не стоять на проходе и вообще идти домой, потому что сейчас моя смена, как ни как. На это моя чуть ли не лучшая подружка хмыкнула, шлепая меня по заднице: — Не делай вид, что не был рад меня видеть!       Со стороны, наверное, мы казались кем-то вроде любовников. Ну или будто я заказал девочку прямо на работу, что в равной мере абсурдно.       — Йе-ен Галлагер!       Этот выкрик я узнаю где, блядь, угодно.       Разворачиваюсь у машины так быстро, как только способно мое тело, чтобы увидеть братьев Милковичей в проходе. Менди реагирует первее меня, бросаясь заслонять мою фигуру, и жестом указывает на выездные ворота с другой стороны. Умоляющий взгляд утыкается в Сару, моя типа начальницу, которая будто мысли прочитала, и ворота начинают медленно подниматься. Отрываюсь от машины, в прыжке, бегу к ним, пролезая до полного открытия.       — Мик, боже, вы же его убьете этим! — истеричный крик Менди отозвался во мне воем. Будто стая диких собак должна была порвать меня на части или типа того.       В полразворота замечаю, как в руках Игги появляется монтировка размером с мою ногу. Страх липнет к позвоночнику, когда животные инстинкты включаются, и вся энергия тела уходит только на ускорение. Не знаю, как быстро я перешел со среднего темпа до сплинтерского, но дыхалка сдавала уже через минуту. Курение — убивает, говорили они тебе, Йен! А ты, дурак, думал они буквально?! Нет, имелось в виду следующее: если за тобой будут гнаться два не в меру озлобленных лба, чтобы выбить из тебя все живое, то тебе понадобятся здоровые легкие, чтобы быстрее сделать ноги, а не откашливаться через пару метров.       На улице достаточно людей, чтобы скрыться, но из-за криков, да и вообще того, как это выглядит, люди в разцепную кидаются от меня, а затем и от братьев. Черт возьми, у меня буквально и шанса нет, чтобы скрыться на главной улице, если только не забежать в какое-нибудь кафе и через пожарный выход выйти с другой стороны, но с таким отрывом — не вариант.       Головная боль превращается в пульсирующую, когда дыхание подводит. Спотыкаюсь на перекрестке, и бегу в сторону хотя бы одного полицейского участка, в надежде, что туда за мной не последуют. Уж лучше сдаться своему инспектору по УДО, что купил нелегальные препараты на парковке, чем встретить свой бесславный конец так.       Да, я ебучие сыкло. Хотя не быть сыклом, когда за тобой гонится Милкович с монтировкой или что этот придурок в руках держит, что-то вроде прямого пути на номинацию премии Дарвина.       Заворачиваю за угол, придерживая тело рукой. Мои ноги по инерции вылетают куда-то вперед, и сильнее хватаюсь за стену. Чувствую, как кирпичная стена оставляет порезы и ссадины на подушечках пальцев, шикаю, и кидаюсь на сетчатый забор так, будто от этого зависит моя жизнь. Хотя, по сути, так оно, и есть! В ладонь впиваются острые, будто иглы, края забора — не обращаю внимания.       После падения ноги утопают в грязи стройплощадки, и чуть ли не падаю мордой вниз, пытаясь сообразить, как и куда стоит податься.       — Йен Галлагер!       Ладно, у меня явно слишком мало времени на раздумья.       Отталкиваюсь от скользящей поверхности, перебирая и руками, и ногами, и бегу куда-то вперед, точно не знаю, попаду ли в тупик. Очень надеюсь, что удача не отвернется от такого «везучего» сукиного сына как я, и все же мое тело не влетит в торчащую арматуру, бетонную стену или подготовленную ловушку Милковичей.       Спотыкаюсь от внутреннего порыва в голос рассмеяться, когда понимаю, что так обезумел от паники, что на секунду поверил, что кто-то из этих недоумков мог предугадать, что я как-то сюда попаду.       Впереди развилка, и я, не думая, бегу налево, прямо в дыру в стене, где должно бы стоять окно. И, слава Богу, его там пока не стояло. Перепрыгиваю, не особо удачно, через отверстие, цепляя джинсами. Оглядываюсь, и убеждаюсь, что Микки и Игги все еще бегут за мной. К несчастью, первее бежит именно Игги, и не стоит надеяться, что после первых двух ударов мне удастся как-то отвертеться.       У Микки был большой разброс в плане морали. Он мог выбить из меня дерьмо, передумать, кое-как словесно меня полить грязью, снова передумать, снова выбить дерьмо, а потом отпустить. И, при этом, мое тело останется живым и более-менее функционирующим. Однако, насколько я могу судить из небольшого знакомства с рукой Игги, к которой я питаю недвусмысленное чувство боязни и ненависти, тут не будет и намека на «передумал». Первый же удар полетит мне в печень, а дальше — по настроению.       Пытаюсь ускорится, но я уже вымотался. Давно не было такого… бегал от гопников сразу после ланча. Это такая ностальгия, будто бы снова в десятом классе! И вот в поле зрения появляется забор — конец стройки. Под ним даже можно пролезть, так что умом и телом я уже направляюсь туда, хотя ноги и утопают в глине и другом говне, которое тут размешено. Перед тем, как я думаю «прокатиться» в этой грязи вплоть до спасительного выхода, а там по улице, через общественный центр и сразу к участку, слышу, как кто-то сзади орет.       Не успеваю даже сообразить, как проскальзываю прямо под летящим в воздухе кусом железа, и в мыслях только одно гребанное слово: блядь!       — Твою мать, я же знал, что ты конченный даун, но не настолько же! — Микки остановил своего брата, рывком притягивая за плечо, разворачивая почти полностью к себе. Глазами неотрывно пялит в меня, и ноги прирастают к земле. Не знаю, дело в глине, или в том, что только что на уровне моего виска с большой силой пролетела гребанная монтировка. — Когда я сказал кинуть, я имел в виду в ноги, тупой ты кусок дерьма! Знаешь, что, вали. Серьезно, иди шароебься в другом месте. Я разберусь.       Игги что-то пытается сказать, но Микки вскидывает руками, как истеричная школьница, и разговор прерывается не начавшись. Странно видеть, как старший брат этого парня, который выше на голову, а то и больше, покорно уходит с площадки, прогнавшись за мной добрых минут пятнадцать, не получив хоть какой-то разрядки. Знаю, Микки из них троих самый не тупой, судя по его методам запугивания, но не может же быть, чтобы его так просто слушались.       Ладно, я тут засиделся. Нужно было сразу гнать отсюда, как только Милковичи начали друг другу глотки грызть, однако, я застыл на месте, будто спасенная принцесса. И это при том, что сейчас из-за такой задержки, Микки мог спокойно налететь на меня и разбить нос в кровь.       — Стой на месте, Галлагер.       Замираю в полу повернутом состоянии, чтобы было легче прыгнуть под или на забор. Слежу за выражением лица Микка, выискивая хотя бы отдаленные намеки на зловещую ухмылку маньяка-убийцы, которая появлялась у него всякий раз, как тот загонял свою жертву в угол.       — Бля, Мик, мне правда не нужны проблемы. Я пытался заработать, отдать долг и все такое, но сам знаешь…       — Оставь гребанные речи для суда присяжных, Галлагер, — потирает место над левой бровью — нервничает, значит. Бесит даже то, что я могу разобраться в его эмоциях. Поднимает на меня глаза, и, я не знаю, у меня создается ощущение, что сегодня мне смерть или долговое рабство не грозит. — Ты знаешь, как это работает. Я знаю, как это работает.       — Я могу вернуть то, что осталось. Это пиздец как много, я тогда был не в себе и сильно перессал, но могу вернуть. И тогда же долг уменьшится, верно? Только не говори, что так сильно боишься своего папашу, что убьешь меня из-за какого-то долга?       И, я зашел в запретный лес. Меня не найдут даже через сотню лет, костей не останется — вот насколько я далеко зашел с этой репликой про отца. В момент произношения казалось, что все логично: надавлю на гордость Микки, напомню о вчерашнем и, как минимум, выиграю этот спор.       — Не говори так, будто мы гребанные друзья или типа того. Насрать мне, что станет с твоей задницей, — а вот твоя задница меня конкретно так волнует. И, думаю, это явный признак биполярки, что в такой ситуации мой член крепнет с каждой секундой только от лицезрения Микки в этих хипстерских зауженных джинсах. — Просто… никто не собирается тебе убивать, Галлагер. Выбить дерьмо и запугать — да, но точно не проломить голову монтировкой, пока ты убегаешь, будто тот чувак из фильма «Двенадцать лет рабства».       Вау. Милковичи смотрят фильмы, которые не порно, боевики и/или не про мафию? Что-то в жизни все же меняется.       Примерно после фразы про монтировку, Микки цыкнул что-то про Игги, что я толком не расслышал. Абсолютно точно он назвал его гондоном, однако вторая часть утонула в нечленораздельном бормотании, которое почему-то кажется мне очаровательным. ТО есть, нет, причина есть: я завелся. Вся эта беготня, близкая смерть, зауженные джинсы этого уебка и тот факт, что похоже сегодня мой труп не найдут в долине озер. Одним словом, жизнь продолжается и это прекрасно.       — Хули ты пялишься? — вытаскиваю себя из влажных грез, когда понимаю, что ботинки полностью увязли в грязи, я на стройке, а Микки Милкович, вполне себе реальный, неловко потирает шею, злобно косясь на меня. — Ладно. Завтра подойдешь на парковку, отдашь, что осталось, и деньги. Сколько там есть. И не дай, блядский боже, ты проебешь это!       Он уже собирается уходить, когда резко разворачивается со словами: «И еще кое-что».       Кулак Микки быстро приближается ко мне, впечатываясь в мою скулу, по касательной задевая нос. И кровь хлещет почти сразу же и изо рта, и из ноздрей. Жженая боль проходит по носоглотке, железный привкус забивает любые другие вкусы и запахи, и из горла вырывается протяжный выдох.       Меня очень давно не били по лицу. Последний раз, кажется, был в армии, но это уже, считай, другая жизнь. Милкович наблюдает за тем, как я размашистыми движениями вытираю кровь с губ и подбородка, прежде чем запрокинуть голову, как учила жизнь и медицинские курсы. В глазах чуть саднит, редкие слезы от удара больше раздражают своим наличием в принципе, недели тем, что меня ударили и это, мать вашу, больно. Тем более это был Микки, что вдвойне обиднее.       — Полегчало? — через силу выплевываю я, осознавая, что ни одна клеточка моего тела не остыла даже после такого удара.       Кровь неприятно застывает коркой вокруг губ, од носом и на подбородке, пока я снова не провожу рукавом куртки по лицу, размазывая ее еще и по щекам.       — Никто бы не поверил, что я согласился на сделку с тобой, просто поболтав. Мы же не гребанные педики, в конце концов.       Всматриваюсь в Милковича, пока тот потирает шею. Костяшки пальцев покраснели, он разминает руку после удара о мою скулу и нос, что, наверняка было довольно жестко. Черные волосы растрепались. Он сам потрепанный, вспотевший, и тоже на взводе. Это видно даже по тому, как его блядский язык проходится по губам.       Когда кровь окончательно ударяет мне в голову, я придавливаю Микки к стене, заламывая руки.       — Да, определенно. Просто «поболтав» мы не успокоимся, — даже не знаю, почему мои тормоза так быстро сносит, когда рядом находится этот латентный. С ним всегда все идет не по плану. Даже близко не так. Вчера я был готов затрахать его до потери сознания чисто потому что напился, но сейчас это было вроде… того чувства, когда очень долго хотел вернутся домой, и наконец-то вернулся. А там все иначе, твою комнату переделали в кабинет, и твоя мать вышла замуж за папиного лучшего друга, который совращал тебя каждое Рождество. Примерно такое приятное, с дермовым послевкусием ощущением вызвал у меня Микки Милкович.       — Господи Боже, давай хотя бы заберемся в этот полу построенный гадюшник…       Через пару мину, мое тело уже вжимало тело Милковича в шершавую подшпаклеванную стену постройки. Наверняка, это можно считать противозаконными действиями, но, судя по тому, что тут ни души уже достаточное количество времени, могу предположить, что у парней со стройки выходной. И это очень разумная и логичная мысль для того, чей стояк уже пульсирует и требует не менее логического, но совсем не разумного решения данного инцидента. Руки сами собой устраиваются с задней стороны пояса Микка, просовывая большие пальцы под джинсы. Его кожа обжигающе горячая, и парень шикает от прикосновений.       — Давай только без этого!       Языком выписываю на шее парня, который с минут пять назад врезал мне, узоры, полностью забыв о правилах, вроде того, что Микки терпеть не может все эти щенячьи нежности, к которым привык я. И хоть его голос срывается на шепот, а шея выгибается мне на встречу, отступаю. Во рту привкус собственной крови и его пота, и почему-то это дурманит.       — Да ладно тебе, не часто же такое случается.       На самом деле, я не такой уж и смелый парень. У меня получается вести такие разговоры только, когда я нависаю именно над Микки, будто это делает некий статус. Когда мы трахаемся, что в реальности не происходило уже лет пять, наверное, он на удивление податливый, и даже если ругается, то никогда это не выходит за рамки просто слов. Более того, как правило его ругань значит, что он на грани: где-то между тем, чтобы кончить и послать меня в задницу одновременно. Будто в нем конфликтует то, как наши тела совместимы и его личное представление о том, чем это должно закончится и как начинаться. Только обычно все происходило так: начинает он, а заканчиваю только я, потому что, блядь, во время секса разрешено все, ну почти. Полезу с поцелуями и этого говнюк выкручивать яйца будет до второго пришествия Христа — это мы уже проходили.       Еще больше мне нравится то, что в этот раз мы лицом к лицу. И он не возражает, по крайне мере, пока. Знаю, потом придется все снова переиграть, но смена позиции привносит некую толику новизны. Моя улыбка становится шире, будто это самое большое наслаждение — держать в руках задницу Микки, хотя так оно и есть. Если бы не она, ноги бы моей не ступало на эту территорию. Продеваю одну руку под джинсы, второй быстро расстегиваю его ремень и молнию. Руки Милковича держат мои в локтях, потому что ему явно некуда их деть. И мы оба знаем, что объятия не вариант. Мы же не ебанные любовники или типа того. Это вообще разовый случай. Который. Как мне кажется, приятно затянулся.       Но это последний раз. Завтра я расплачусь… постараюсь расплатиться. И все будет кончено.       Стоит моей ладони проскользнуть по члену Микки, как мелкие ногти того оставляют полумесяцы на моей коже. Завтра я пожалею, что позволяю подобное. Обычно такое остается надолго. Незаметно для себя, я уже методично, снова, вылизываю шею этого парня у основания, пока разрабатываю его. И все происходит настолько быстро, гладко и естественно — будто не с нами. Обычно Милкович долго отнекивался, не давал долго к нему липнуть и быстро сваливал — меня устраивало, как и его.       — Да вставь мне уже…       Вот, теперь все куда знакомее на слух. Резко разворачиваю тело брюнета, сзади надавливая на шею. И кожа там влажная, горячая и невероятно нежная из-за чего мои пальца сами собой начинают поглаживать места излишнего сжатия, будто мне не хочется оставлять синяков. (Что логично, потому что, если они будут, то кому-то реально придется переехать в Канаду).       Еще несколько долгих мгновений потребовалось на то, чтобы скинуть с Микка боксеры и джинсы. Наспех стягиваю свой ремень полностью, потому что этот звякающий звук не делает настроения вообще ни разу, после чего резко засаживаю Милковичу по самое основание. И это знакомое, податливое тело сжимается вокруг меня. Не в силах сохранять контроль над телом, моя голова довольно грубо падает в выемку между лопаток Микки, а из горла вырывается протяжный вздох.       — Йен, — глаза распахиваются от неожиданности — не часто этот придурок звал меня по имени, иногда казалось, что он вспоминал о его наличие только в моменты погони.       — Да?       — Реще давай.