Eltern

Едва Людвигу позволяют ходить — спустя пару часов, когда наркоз сходит окончательно — он берёт сына на руки, осторожно придерживая. Первая же зашедшая санитарка — полноватая женщина, лет сорока — его учит и говорит, как можно держать ребёнка и как нельзя. Германия информацию впитывает достаточно быстро. И задаёт другие вопросы, на которые тоже получает ответы. — Вот смотри, когда ребёночка кормить твоя будет, она должна... Людвиг вслушивается, медленно бледнея. По одной, достаточно простой, причине. Кормить, судя по всему, будет он. От такой информации — очень подробной — в груди начинает колоть. Рассказ санитарки прерывает скрип двери и тихий недовольный звук от Максима. — Людвиг? Как наши дети? Женщина на секунду впадает в ступор, переводя взгляд с Людвига с ребёнком на руках, на Ивана и обратно. — Ваня, — качает головой Германия, выдыхая. — Так вы... Да как же так..? Это ж... Брагинский быстро понимает что к чему, осторожно беря санитарку за плечи и выводя из палаты. Вернувшись обратно он ловит недовольный взгляд. — Ну я же не знал, что ты тут будешь общаться. — дёргает плечами Россия, подходя ближе. — И всё же, как наши дети? — Сын недоволен, дочь спит. — отвечает немец, аккуратно качая сына, чтобы тот тоже уснул. — А ещё я узнал, что мне делать через несколько часов. — И что? — Кормить детей. Грудью. Иван хмыкает, заходя Людвигу за спину и кладя руки ему на талию, которая вернулась. — Я знаю. Ещё тогда знал. — на удивлённый, шокированный взгляд, он объясняет: — Когда мы с тобой в последний раз спали. Я как обычно использовал твои уязвимые места, — на это его несильно пинают по голени, — и когда я потянул за соски на них появилось молозиво. Тогда я и понял всё. — А мне сказать?! — Я не был уверен. Россия решает покинуть палату, когда понимает, что на него смотрят тем самым убийственным взглядом. Десять секунд, не более, если он останется в комнате — дети будут расти без отца. Людвигу на это как-то наплевать. — Eins... — начинает отсчёт Германия, — Zwei... Drei... На «четыре» Иван оказывается за дверью. А потом из-за двери раздаётся огромное количество самых разнообразных нецензурных выражений. «Даже на греческом что-то». — думает Брагинский, ожидая. — «Я не знал, что он так может. Главное, чтобы дети не проснулись». Судя по неожиданно прекратившейся брани и тихому хныканью за стенкой — Софию разбудили. И он решает войти. — Ruhe, mein Kleiner. — Германия качает плачущую дочь на руках, расхаживая по палате. — Nun, weine nicht. Alles ist gut. Ich wurde aus Versehen wütend, vergib mir. — Софа продолжает тихо хныкать, дёргая руками и ногами. Испугалась сильно, так ещё и не очень понятно где оказалась. — Vater ist in der Nähe, weine nicht. Иван осторожно подходит к — вот удача — стоящему спиной к двери Людвигу и также осторожно приобнимает его, подбородком укладываясь ему на плечо. — Ну чего ты плачешь, Софа? — ребёнок издаёт полузадушенный звук, смотря раскрытыми глазами на родителей. — Папа вот, я тоже тут. Чего испугалась? Ступор ребёнка длиться меньше секунды и она успокаивается, беззубо закусывая палец ладошки. — А как там сын? — Иван сам получает ответ, заглядывая в кроватку. Сын смотрит не моргая и выглядит очень недовольным. — Очаровательно. У нас получилась самая странная комбинация детей. — Сам виноват. — отвечает на это Людвиг, укладывая медленно засыпающую дочь. — Использовал бы контрацептивы, всё было бы нормально. — Домой приедем, — шепчет Брагинский Германии на ухо очень томным голосом, обнимая и прижимая к себе спиной, кончиками пальцев задирая на нём футболку, — И тебе через девять месяцев снова придётся рожать. А через год ещё и ещё... — осторожный поцелуй в шею немного напрягает Людвига, но тот находит выход: — В следующий раз будешь рожать ты. — немец разворачивается, пошло прогибаясь в спине, обнимая Ивана за шею и кончиком языка проведя по острым зубам. — Как только мы окажемся наедине, я прикую тебя к постели, напою возбудителем и буду трахать, пока ты не будешь умолять и просить меня, чтобы я остановился. «Самоуверен...» — думает Россия, хмыкая и опуская руки на мягкие ягодицы мужа, — «Неудивительно, он всегда таким был». — Ты только что сказал это при детях, Mein Schatz. — и, прежде чем отпустить, Брагинский резко наклоняется, шепча в удобно подставленное ушко: — Насчёт всего этого, мы ещё посмотрим. — он прикусывает чувствительный хрящик, добиваясь резковатого выдоха. Появившийся в палате врач протягивает им какие-то документы на расписку, объясняя, что значит каждая из них. Иван на всё это кивает, из заднего кармана джинс доставая символическую сумму. И если сначала доктор отнекивался, отказываясь, то после фразы «это на нужды больницы и её будущих и настоящих пациентов» он берёт деньги. Людвиг на это жмурится довольно и собирает нехитрые пожитки в дорожную сумку, которую привёз Иван, пока Германия вместе с детьми спал. В итоге, домой они приезжают в пятом часу. Ничего в нём не изменилось за несколько часов, даже когда они заходят. — Ну наконец-то вы приехали! — к Людвигу подлетает экс-Пруссия. Довольный, посвежевший, точно не работал почти три месяца, по ночам мучаясь вопросами «Как там брат?». — Ну и где они? Где мои племяшки? — следом за Людвигом заходит Иван, ведущий перед собой коляску с детьми. — Они такие очаровательные! — к младенцам Гилберт чуть ли не подлетает. — Как их зовут? — Гилберт, успокойся, пожалуйста. Это Максимилиан, — Германия поднимает сына, показывая брату. Макс на это представление родственнику реагирует недовольным взглядом серых глаз и тихим недовольным звуком. — Он... — экс-Пруссия всматривается в детское личико, — на маму похож. Волосы тёмные, глаза серые, прямо как у неё. — лёгкая грусть через пару мгновений сменяется улыбкой. — Только выражение лица, как у Родериха. Тот тоже был недоволен всем в детстве, по словам мамы. — протянутый в свою сторону палец Максим хватает, несильно сжимая. — Hallo, Maximilian. Людвиг улыбается на эту занимательную картину, осторожно перенимая дочку с рук Ивана. — Я пока вещи разложу, а ты их знакомь. — Людвиг кивает, получая лёгкий поцелуй в губы. — А это кто? — сын возвращается в свою часть коляски, а на руки Гилберту достаётся начавшая хныкать Софа. — Ну чего ты? Не плачь. — Это София. Она... Ох. — Германия берёт дочь на руки, после чего та сразу перестаёт плакать. — Всего боится. Максу на всё плевать, а её пугает любая смена обстановки. — Трусишка. — констатирует Калининградская область, поглаживая спинку ребёнка. На это она реагирует каким-то странным звуком, выражающим счастье. — Ну ничего, вырастет все её будут бояться. — Почему? — С такими-то родственниками... — звучит как-то мечтательно. Даже слишком. — На что ты намекаешь? — Сам узнаешь. — как-то в сторону уводит экс-Пруссия. И улыбается очень по-доброму. Очень подозрительно. «Ну ладно». Уже вечером, когда Гилберта упихивают в гостевую комнату на первом этаже, Иван посещает детскую. С детьми — как не странно — она чувствуется более... живой. В особенности с детьми и их матерью. Поэтому, когда Брагинский тихо открывает дверь, входя, ему предстаёт замечательная и одновременно странная картина. — Уйди, а? — просит Людвиг, придерживая Софию, довольно чавкающую и пьющую молоко. — Уйди! Россия не очень — чистый обман — понимает, зачем ему это делать. Нет, понятно, что Людвигу стыдно — смущенный румянец на щеках на это указывает — но почему он стесняется? Кормление грудью новорождённого вполне нормальная — нет, ни разу — ситуация. — Мне... — Германия не знает как это сказать и есть ли вообще для этого нужные слова. Дочь довольно руками его обхватывает, высасывая молоко. С самого рождения не ела, лишь ненадолго перекусывала и сейчас все её потребности в еде утоляются. — Я знаю, что стыдно. — кивает Иван, но подсознательно чувствует: его немец хочет, чтобы он остался. Моральная поддержка. — Как Максим? — Поел. — лицо Людвига на секунду приобретает нечитаемую эмоцию. — Пожевал меня, немного попсиховал, но не плакал. Брагинский хмыкает, подходя к кроватке сына. Тот спит, тихо сопя и едва заметно дёргая пальцами. Выглядит сытым и довольным. В соседнюю кроватку осторожно кладётся Софа, медленно засыпающая на руках папы и оттого зевающая и показывающая кончик маленького язычка. — Они очаровательны. — шепчет Иван, обнимая своего мужа. Тот льнёт к нему, прикрывая глаза. — Наши малыши. — русский утыкается носом в чужие волосы, вдыхая мягкий запах аниса. Приятно. — Как ты? — такой привычный вопрос, но Людвигу он нравится. — Я... — он замолкает, взгляд опуская вниз, на детей, и его губы дёргаются в улыбке, — счастлив. Намного больше, чем когда мы поженились. Такого количества счастья слишком много за пару лет, тебе не кажется? — Людвиг выдыхает и в этом выдохе слышится тяжесть всей его жизни. И становится намного легче. — К чёрту грусть и всю эту печаль. У нас с тобой замечательные дети, дом, животные... И ты замечательный. Du bist mein Leben. — Und du bist mein. — Иван разворачивает Германию лицом к себе, наклоняясь и смотря ему прямо в глаза, — Meine Liebe, mein Untergang und mein Schatz. Дверь в детскую закрывается порывом ветра из коридора, не позволяя никому увидеть полный страсти и любви поцелуй двух мужчин.