Волчьи ягоды

— 24 июня 2017

       В городе начинались дожди.        Широкие дороги сливались и расходились, дома проносились вдоль, подкрашенные акварелью воды, казавшиеся ярче из-за контраста с бледно-серым небом. Их окна отражали сотни мелькавших автомобилей и внушительную яркость автобусов, облепленных рекламой. Густая зелень темнела, потяжелев от воды, и провожала прохожих ленивыми тенями. Если бы выглянуло солнце, деревья бы запылали ослепительно — но облака пресекали любую возможность, и город, разомлев от холодной влажности, ёжился зданиями и потягивался проспектами, как будто живое существо. Интересное сравнение — а ведь она впервые здесь была.        Настя стояла в конце салона автобуса, опустив в одной руке рюкзак, а другой держалась за поручень. На поворотах покачивало, но дороги в Авельске оказались неожиданно ровными: не шатало, сидения не подпрыгивали, а Настя могла не переживать, что в кого-нибудь влетит. К тому же, людей было неожиданно мало. Возможно, все разъехались — лето, как-никак. Настя оглядела автобус, поймав полный подозрения взор какой-то старушки, но не обратила особого внимания. Она и не выглядела как-то особенно. Наверно, старушку возмутили её глаза, но тут уж ничего не поделаешь. Если бы Настя могла, она бы выделялась меньше.        Ах, она не брала с собой зонт. В прогнозе погоды значились высокие температуры и ясное солнышко, но реальность оказалась хитрее, неожиданно обрушив всю ливневую мощь на город. Настя, собираясь, оставила прочие вещи для отправления, и с собой у неё разве что кофта с капюшоном. Дождь начался, когда она уже зашла в автобус, промокнуть не успела; что ж, лучше, чем ничего. Девушка выудила из рюкзака своё последнее спасение, натянула, опуская рукава до самых пальцев. Автобус слегка качнуло, но Настя неведомым образом равновесие сохранила.        Завибрировал в кармане светлых джинсов телефон. Настя поднесла его к уху, но сама удивилась: голос, который она услышала, с воспоминаниями не совпадал.        — Йо, Настюш! — Бодрый и весёлый и выше, чем тот, к которому она привыкла. Может, это не он? Настя чуть нахмурилась, но вежливо поздоровалась, и человек продолжил: — Как добралась? Ты где сейчас?        — Хорошо, — лаконично отозвалась девушка, решая, что жаловаться тут бесполезно. Тем более, переезд действительно прошёл мирно и спокойно. Лучше, чем она ожидала. Ни одной истерики, ни одного крика. Отец вообще был на удивление спокоен, хотя обычно при такой своевольности грозил её в клочья порвать одним лишь взглядом. Отвечая на второй вопрос, Настя отстранённо-воспитанным тоном проговорила: — Еду в пятом автобусе. Осталось три остановки.        — Ты в картах запутаешься, пожалуй. Они только прямой дорогой ведут…        — Нет, я хорошо с ними работаю.        — Я не сомневаюсь, малышка, — в голосе послышалась улыбка. — Но Авельск — довольно запутанный город. Здесь сложно добираться без приключений. Знаешь, как поступим? Позвони, как окажешься у закрытого детского сада. Оттуда подхватим!        «Подхватим». Несколько человек? Настя вспомнила, как неодобрительно отзывались о её переезде другие. Мол, куда девчонке шестнадцати лет от роду одной да в незнакомый город? Было бы приятнее, если б они переживали за неё саму, но Настя давно смирилась с правдой и не особо сожалела. Этих людей беспокоила безопасность не этой самой «девчонки», а непосредственно наследницы их семьи. Рода, чтобы звучало солиднее. Она — его последнее звено.        — Хорошо, я позвоню.        — Умница. И кстати… — Раздался лёгкий смешок, неожиданно тёплый. — Оставь официальность. Ты больше не дома.        Кто бы это ни был, он знал, что у Насти дома? Но тогда всё только больше путается. Настя прикусила губу, хоть и согласилась. Ещё раз пожурив её за формальности, человек отключился, и девушка убрала телефон в карман. Она повернулась к стеклу, тут же поймав взгляд ярко-сиреневых, неестественного оттенка глаз. Люди обычно им удивляются. Что ж, Настя привыкла с такими жить.        Порой ей начинало казаться, что она ко всему привыкала. Смириться было легче, чем сражаться. Ледяные преграды, воздвигнутые невесть когда между ней и родителями, не проламывались и под самым жёстким напором, и со временем она опустила руки. Настя привыкла, что ей нужно получать высшие баллы в школе, привыкла, что у неё один и тот же распорядок событий в неделе, привыкла, что необходимо молча подчиняться. В такой ситуации одного предложения хватило, чтобы она не усомнилась. Даже если этот город ей незнаком, а люди в нём — и подавно, это всё равно лучше того дома, который её вырастил. Может, здесь она найдёт хоть какой-нибудь смысл.        Надежды Настя питала смутные. Возможно, она слишком наивна, раз считает, что тут всё изменится — но терять так или иначе нечего. Статус дочери богатых и знатных людей, всё это воспитание, образ куклы на выставке, когда не имеешь права и молвить слово не из заранее прописанного диалога — осточертело ей всё это до ужаса. Бунтаркой Настя не была. Но один звонок возродил прежние надежды, и она приложила все усилия, возможно, впервые в жизни используя накопленные возможности и умения, чтобы добиться разрешения уехать.        Неожиданно, что мать отпустила. Отец дочку не жаловал особо, но холодная и строгая мать всегда придерживалась предписанных законов. В тот вечер, когда позвонил дядя, она разговаривала с ним с три часа, запершись в кабинете, а Настя ждала в гостиной, притворяясь, что её безумно увлекает вышивание. Выйдя, мать сказала ей только: «Говори сама» и вручила телефон.        Дядя был, как всегда, мягок. Настя сразу расслаблялась, слыша его голос — странная привычка, учитывая, что они не виделись лет семь. Родители его не переносили на дух, а вот Настя всегда любила. Из этой колючей семейки он единственный был к ней добр, и девушка, ощущая эту доброту, к его ласке тянулась. Дядя рассказал ей о том, что есть шанс перевезти её в Авельск, город неподалёку, там тоже есть хорошая школа и достойные институты, и вообще пора ей к самостоятельной жизни готовиться и всё такое.        Настя не верила, что родители согласятся. Какой им в этом резон? Единственную дочь нужно держать при себе, она всё-таки наследница. Однако отпустили.        Теперь, глядя через поцарапанное стекло на проносившиеся мимо дома и улицы, Настя ощущала себя непривычно счастливой. Восторг сжимал сердце, теплился в кончиках пальцев, и ей даже стало жарко, несмотря на привычку к перчаткам. Она оглядела салон, игнорируя чужие взгляды, и постаралась представить, что отныне тоже принадлежит этому городу. Ну, или будет принадлежать, как обустроится. Здесь нет родителей, дядюшек и тётушек, их бесконечных знакомых с одинаковыми масками, нет законов, правил и жёстких требований. Зато здесь будет дядя. И новый шанс почувствовать себя немного живой.        Дома сменились вытянутой оградой. За ней, должно быть, стадион; автобус остановился, впуская других горожан в своё пропахшее старыми батареями чрево. Настя разглядывала памятник, стоявший на крохотной площади там, где ограда поворачивала, огибая своё подзащитное пространство. Политический лидер, и Настя могла бы его узнать, но не стала даже задумываться. Девятый класс закончен, экзамены сданы — дайте ей немного побыть дурочкой на свой возраст.        Следующая остановка означала начало пути по переплетениям дворов. Снаружи вновь начался дождь, и Настя постаралась запомнить маршрут на онлайн-карте заранее, чтобы не мочить телефон. Натянула капюшон кофты на голову — ткань не спасёт, но хоть на время защитит. Нужно ли было попросить принести зонт, раз уж «подхватят»? И всё же она не хотела таким беспокоить. Кстати, а голос-то другой. Это не дядя? Но почему её не предупредили? Номер точно правильный. Она уточняла. Хм…        Девушка подхватила рюкзак и по серебристым ступеням сбежала на остановку, едва дождавшись раскрытия дверей. Автобус попыхивал за спиной, а она тем временем шустро скользнула под прикрытие и огляделась. С этой улочки вдаль уходили похожие друг на друга обычные дома — не такие красивые, как на главной улице, по которой прежде автобус проезжал. Как Настя прочитала, Авельск строился вокруг разветвляющейся на два потока реки, так что особенно замысловато обставлены берега и центральные проспекты. Остальное, видимо, самое обычное. Лицемерный какой-то город.        Выйти под дождь всё же пришлось. Настя, торопясь, завернула во дворы, надеясь не просчитаться в поворотах. Липкий холод касался открытой кожи, влажность оседала в лёгких моросью. Дождь усилился, затмевая свои шуршанием всякие прочие звуки, и Настя только больше спешила, разбивая лужи и окончательно превращая кеды в хранилища ледяной воды. Ливень всё же был холодным, несмотря на стоявшее на дворе лето; зуб на зуб не попадал, и Настя слепо пыталась не потеряться в лабиринтах незнакомого города.        Она завернула по наитию и действительно оказалась возле старого детского сада. Выглядел тот вполне прилично, но тихо. Ограда была снесена, и Настя без проблем спряталась у ближайшего подъезда, растирая ладонями плечи и пытаясь согреться. Капюшон скинула — всё равно не помогал. Волосы потемнели от воды и липли к лицу. Настя убрала их, порадовавшись, что всё-таки подстриглась. Мать была в бешенстве, когда Настя волосы обрезала, но поделать ничего уже не могла, и теперь тёмно-русые пряди не доставали и до плеч. Девушка со вздохом прислонилась к холодной узкой колонне, державшей крышу. Хотела было выудить телефон и ещё раз позвонить тому странному человеку, но уловила краем глаза движение и подняла лицо.        К ней кто-то шёл.        Вряд ли кому-то нужно было подходить к незнакомой девочке, и Настя невольно напряглась, вглядываясь в завесу дождя. Из-за воды были едва различимы очертания соседних домов, а человека тем более рассмотреть не получалось. Настя сцепила руки. Укороченные тёмные перчатки липли к коже. Человек подошёл и остановился рядом, мелькнув ярко-красным пятном.        Ярко-красным — это был зонт в его руке. Самый обычный, но впечатляющий буйством оттенка, как будто сияющий от воды лишь больше. Настя опустила взгляд и тут же была поймана в ловушку чужого взора — глубокого, затягивающего. Вздрогнула, моргнула, и наваждение развеялось. Странное впечатление создавал цвет глаз человека: тёмно-красный, винный как будто. Стоило бы оглядеть подошедшего, но Настя смотрела только ему в глаза, не в силах оторваться. Краешек сознания уловил, что это парень, он в джинсах и толстовке, а ещё у него тёмные чуть волнистые волосы и среди них… как ни удивительно, серебрились три седые пряди, находившиеся не рядом, но довольно заметные. Спокойное, равнодушное лицо, ровная осанка. В парне не было напряжения — во всяком случае, Настя его не уловила.        Опомнившись, что нельзя столько нагло разглядывать незнакомца, Настя поёжилась и произнесла:        — Здравствуйте.        — Привет. — Голос парня оказался глубоким, но с хрипотцой. Не то что красивый, но не отталкивающий. Парень окинул её долгим взглядом, задержавшись на промокшей одежде, но заговорил о другом: — Я провожу.        — А… ты знаешь, кто я?        Находиться насквозь промокшей рядом с незнакомым человеком ох как не хотелось, но всколыхнувшееся было волнение вдруг улеглось. Настя, чуть щурясь, склонила голову набок, пытаясь понять, что не так.        — Да. Ты Настя. — Он шагнул под прикрытие, отведя зонт в сторону и оказавшись ближе. Он был где-то на голову Насти выше, крепко сложен. Говорил без интонаций, словно просто сообщал известные факты: — Я Антон.        — М, приятно познакомиться. Я…        Антон с такой же спокойной уверенностью стянул толстовку через голову, оказавшись в футболке и немало шокировав девушку. Возмутиться не успелось, к тому же, парень обратился к ней снова, протягивая вещь:        — Возьми. И дай рюкзак.        Настя хотела отказаться, но что-то в нём ясно указывало: не переспоришь. Да и она замёрзла всё-таки. Стащила промокшую кофту, оставшись в блузке, с лёгким смятением приняла толстовку, почти сразу в ней утонув. Тёплая. Пахнет приятно. Чтобы как-нибудь замять смущение, Настя спросила, к кому именно они пойдут; Антон, уже забрав у неё кофту и перекинув через плечо вместе с рюкзаком, сообщил:        — К учителю.        — Учитель?        — Да. — Антон смотрел на неё всё так же непроницаемо. — Не веришь мне?        — Ну… — Вообще-то как раз не верить незнакомцам её учили особенно тщательно. Однако знания расходились с ощущениями, и Настя, немного помучившись, со вздохом призналась: — Верю. Не знаю, почему, но верю.        Однажды она за постоянный выбор в сторону интуиции поплатится. Остаётся надеяться, что не сегодня.        Тем не менее, воспитание вынуждало, и Настя всё-таки набрала номер человека, который ранее с ней связывался. Тот безмятежно сообщил, что да, Антон отправился, у него красный зонт, так что она может не переживать. Настя отключилась, затем сделала неуверенный шаг к парню.        Антон раскрыл зонт, и они направились прочь от детского сада. Двигался парень, явно подстраиваясь под темп шагов Насти, за что она была ему благодарна; всё ещё продрогшая, она внимательно приглядывалась к спутнику, поднимая голову, чтобы видеть нормально его лицо — и тут же отводила глаза, когда он сам на неё вопросительно смотрел.        — Ты его ученик, значит? — протянула Настя. Толстовка согревала, приятная сухость контрастировала с собственной зябкостью.        — Да.        — В школе?        Он выглядел старше.        — Нет. Я не учусь.        — Вот как. Тогда… репетитор?        — Нет.        Хотя отзывался Антон лаконично и кратко, в его тоне не слышалось раздражения или враждебности. Настя вздохнула тихо. Срываясь с краёв зонта, капли дождя рассыпались вокруг. Откуда-то из-за спины пылающим золотом прорезался отважный солнечный лучик, но быстро был поглощён сварливыми облаками. Пахло июньской прохладой.        — Значит, ты не учишься… — Даже подозревая, что её расспросы уже касались грани нетактичности, Настя всё же не удержалась: — А что тогда делаешь?        — Работаю, — ответил Антон так же спокойно и отстранённо. — Мне восемнадцать.        Ливень перешёл в отступление, и через его занавес упрямо пробирались очертания города. Переулки и площадки, балконы домов с развешенными тряпками и цветами в горшках, дворики и аккуратные клумбы со скромными милыми цветочками — в принципе, здесь всё было довольно обычным. Но Настю пьянило само ощущение присутствия на чужой земле. Она не дома. Здесь всё иначе, даже если кажется похожим. Близость Антона перестала тревожить, и она довольно вышагивала по лужам, игнорируя холод в ногах. Мудрёные переплетения показали, что без посторонней помощи Настя, пожалуй, и киоск с газетами бы не отыскала, так что она порадовалась наличию сопровождающего.        Дом, к которому привёл её Антон, от других мало чем отличался. Сложенный из светлых блоков, тоже с рядочками застеклённых балконов, самый обычный. Настя перевела дух. Не то чтобы она опасалась какой-нибудь выходки со стороны дяди, но он всё-таки был братом матери, они могли быть схожи в предпочтениях. Вот мать бы целый коттедж отгрохала, если бы захотела.        В подъезде пахло чистотой. Настя следом за Антоном поднялась на третий этаж, подождала, пока он, развернувшись к ней, быстро достанет ключи из толстовки и откроет входную дверь. Откуда у него ключи от дома? Гася тревожные предчувствия, Настя, пропущенная вперёд, робко заглянула в прихожую. В квартире ощущалось тепло, нематериальное, но словно бы существующее. Узкий коридор: встроенный шкаф для одежды, вешалки, зеркало над тумбочкой. Вдоль стены, делящей квартиру на две стороны, картинки в рамках. Освещение уютное, золотистое. Антон бросил ключи в специальную подставку и сказал раздеваться и проходить. Сам он уже развязывал шнурки на кроссовках.        Направо был переход к кухне и в ванную. Свернув налево, Настя сразу оказалась в довольно большой комнате, тоже уютно обставленной. Широкий длинный диван с множеством мягких подушек и парой пледов, кофейный столик, сейчас отодвинутый в сторону балкона. Напротив — стеллаж с плазменным телевизором, под ногами — мягкий ковёр молочного оттенка. Настин взгляд сразу наткнулся на третьего человека, и тут она уже встревожилась не на шутку.        Дядя, с которым она общалась по телефону, всё-таки на свой возраст выглядел — тридцать лет или около того. А вот юноша, устроившийся на ковре, скрестив ноги и держа в руках джойстик, казался куда моложе. На экране телевизора отображалась какая-то игра. Заслышав появление гостей, юноша прервал развлечение и повернулся к ним, и Настя нервно сжала краешек толстовки пальцами в обсохших перчатках. Этому человеку можно было разве что лет двадцать дать.        Это ещё кто такой?..        — Добро пожаловать, — улыбнулся он. Улыбка ошарашила сперва не столько своей открытостью и дружелюбием, сколько тёплым светом, словно из него состояла. Подобного выражения раньше Настя на лицах никогда не видела, а ощущение, что это не игра, а самая настоящая искренность, выбило из колеи и прогнало всякое беспокойство. Девушка нахмурилась, не веря собственному чутью, и юноша вскинул руки, всё ещё держа приставку: — Не бойся, дитя, всё в порядке. Позволь объяснить ситуацию!        Он взглянул на часы и поцокал языком. Антон прошёл мимо Насти, и она краем глаза заметила ещё три двери. Одна располагалась рядом с входом на балкон и, видимо, вела в комнату, соседнюю с коридором; ещё одна — у стеллажа, и третья на третьей стене. Какая странная планировка, как-то неестественно для квартиры. Они что, объединили две другие?        — Нужно было предупредить о дожде, — вздохнул юноша. — Моя вина. Тош, поставь чайник, пожалуйста.        Антон кивнул и вышел в коридор. Юноша целиком развернулся к Насте, приветливо глядя на неё необычного оттенка глазами — неоднотонными, пёстрыми, как перья дикой птицы. Длинноватые светлые волосы и светлая кожа; мягкая улыбка; он был одет в простые штаны и свободную футболку, скрывавшую фигуру. Настя стояла, не двигаясь, и юноша покачал головой:        — Не переживай, я не причиню тебе вреда. Более того, я не ради зла тебя выцарапал у твоей досточтимой родни.        — Вы выцарапали? — удивилась Настя, с недоверием разглядывая человека.        — Я предложил, — уточнил юноша. — Право, твой дядя лучше владеет слогом, дипломат бывалый, так что договаривался уже он.        — Вы знаете моего дядю?        — Да. — Как будто пропев, он проговорил: — Сияющий, как славный рыцарь, и ласковый, как стая псов… Ах, не смотри так испуганно, про псов я шучу. Михаил — весьма порядочный человек. Он из тех, кто делает честь своему поколению. И тебя я тоже знаю.        — Неужели? — Настя прищурилась. Она отшатнулась, когда мимо прошёл Антон, но тот всего лишь принёс чашки. Спохватившись, она неловко предложила помочь, и парень пожал плечами, направляясь обратно. Она пошла за ним, вслушиваясь в квартиру, словно в слова человека. Ей здесь почему-то нравилось. Атмосфера была солнечной, хоть снаружи и хлестал дождь.        К чаю приготовили всё быстро. На кухне был стол, рассчитанный на четверых, на полках нашлось печенье, заварки было море. Быстро собрав к столу, трое уселись. Настя, всё ещё нервничая, разглядывала обитателей квартиры — как она поняла, Антон тоже тут жил. Юноша, с совершенно спокойным видом обмакивая пакетик в кипяток, продолжил:        — Настя Каринова, шестнадцать лет. Я мог бы перечислить всевозможные детали, но они лишь распалят твою тревогу. Логично, что ты не веришь мне, да я и не попытался как-то представиться ранее, но можешь поверить в одно: ты уже не дома. Авельск — совершенно другое место. Здесь будет лучше, чем там.        — А вы знаете, как было там?        — Я могу догадываться. Меня зовут Роан. — Он снова улыбнулся. — Это имя, как ни удивительно. И с позволения твоего дяди — можешь связаться с ним и уточнить, кстати — я забрал тебя оттуда. Ты можешь жить с нами; Антон — мой ученик, он тоже будет тут. Ах, а Михаилу ты всё же позвони. С твоими родителями уже договорились, да и тут устроим быстро, но лучше сразу прояснить всё. — Он склонил голову набок. — Здесь тебе не придётся молчать, Настюш. В Авельске ты можешь быть собой.        — …Да, всё правильно. — Голос дяди смягчился, и он закончил: — Прости, что не рассказал раньше. Не было уверенности в том, что моя многоуважаемая сестра не записывает все разговоры по телефону. Но ты можешь не беспокоиться. Этот человек, Роан, надёжный. Он позаботится о тебе.        Настя опустилась на край кровати, рассеянно оглядывая комнату. Здесь было просто, но довольно мило. Обыкновенная мебель. Кровать, рабочий стол со специальным креслом, полки для книг и шкаф для одежды. Чемодан Насти уже был привезён и стоял в углу. Ей стоило разобрать вещи, но пока девушка пыталась понять, как всё получилось и, главное, что ей теперь с этим делать. Она коснулась пальцами полотенца на плечах — Роан вручил с замечанием, что так и заболеть недолго. Переодеться она ещё не успела, как и снять чужую толстовку.        — Я просто растерялась, — вздохнула Настя. В телефоне раздался смешок, и девушка с лёгким волнением поинтересовалась: — А вы не приедете?        Они всё-таки семь лет не виделись.        — Не сейчас, — чуть помедлив, ответил дядя. — Но не будем загадывать на будущее, хорошо? Всё немного сложнее, чем кажется. Я в плену у обстоятельств, но, правда, сам собираюсь взять их в плен. Пока что обустраивайся, привыкай. Света выбрала тебе школу, но ты можешь подыскать другую.        — Нет, меня устраивает.        Она и так достаточно насолила матери своим освобождением из-под семейного гнёта. Если продолжит возражать — плохо будет уже дяде. Да Настя и раньше училась в лицее, новое учебное заведение, даже если статусом не слабее, вряд ли чем-то будет отличаться.        Девушка опустила взгляд на свои руки. Укороченные перчатки из тонкой тёмной ткани гасили любые звуки прикосновения, и необычно, что ни Роан, ни Антон не спросили, почему она их носит. Может быть, им не очень-то и важно, какие у Насти предпочтения в одежде. Что ж, так ей только лучше. Меньше вопросов — больше шанс сохранить свою тайну. Девушка прикрыла глаза.        — Всё будет хорошо, малышка, — мягко произнёс дядя. — Верь Роану. И будь осторожна… Береги себя.        Вряд ли такое напутствие подходит обычному переезду в обычный город, но Настя послушно пообещала держать ушки на макушке. К чему дядя это сказал? А, в любом случае…        Ей стоит попробовать хотя бы толком узнать этих людей.        Завершив звонок, Настя поднялась с места и направилась в гостиную.

***

       Роан приглядывался к новоприбывшей с интересом.        Если бы нужно было описать внешне, он бы не назвал её зашуганной. Наоборот, что-то крылось в её грациозных, точных движениях и манере смотреть — чуть исподлобья, но внимательно и цепко. Ярко-сиреневая радужка не сияла, несмотря на пылающий оттенок, а в зрачках мир отражался откровенно и чисто, но тускло. Хотя лицо девочки (девушки, пожалуй, но Роан воспринимал её скорее как ребёнка) отображало такие эмоции, как недоверие и удивление, что-то было несчастное в линии рта и уголках глаз. Уставшее, трепетное. Много ли она знала? О многом ли догадывалась? Настя держалась ровно и нейтрально, как её воспитали, и Роан только головой покачал: бедная пташка.        Она быстро согласилась сходить в магазин. Видимо, хотела изучить город хотя бы в ближайшем районе; по-детски непосредственные выражения взгляда было легко прочитать, и в этом она была абсолютно открыта. Вряд ли её матушка догадалась, что внешнее подавление только больше огня даёт внутреннему миру. Может, Настя не такая послушная, какой выглядит — опять же, Роан её не знал и судить пока что не мог.        Они отправились втроём. Антон молчаливо шагал рядом, отчуждённый донельзя, и Роан вздохнул про себя. Затем обратился к девочке:        — Так что, Настюш, расскажешь о себе?        — Что именно? — уточнила та. Не дождавшись ответа, повела узкими плечами и немного неуверенно заговорила: — Ну, я не особо привередливая. Со мной не будет трудностей. И я могу выполнять работу по дому. Ещё играю на фортепиано, но не хочу здесь продолжать. Что… вообще нужно рассказать?        Голос у неё был тихий. Не сам по себе — Роан был уверен, что если бы Настя не занижала его нарочно, он оказался бы выше и звонче, даже в каком-то роде музыкальным. Но говорила она глухо, сбавляя тональность при каждой возможности, и оттого казалось, что интонация всегда ровная.        — Что хочешь, — протянул Роан добродушно. — Если хочешь, можешь о дяде. Ты к нему привязана?        — Наверно. — Настя отвела взгляд, предпочитая смотреть по сторонам, а не на собеседника. — Он… был единственным, кому в этой семье… Мы часто созванивались. Мама его на дух не переносит.        — Если ты будешь всякий раз обрывать себя на полуслове, общение полноценным не станет, — ласково пожурил её Роан. Он косо взглянул на Антона: тот молчал, но явно прислушивался. Тогда юноша продолжил: — Мы не узнаем тебя лучше, чем ты сама дашь себя узнать. Я не тороплю, конечно; просто учти на будущее.        — Вы поучаете, но это не похоже на поучение, — удивлённо заметила Настя.        — Такова привычка. Почему ты называешь Антона на «ты», а меня — на «вы»?        — Не знаю. Так получается. Вы ведь старше?        — Да, немного.        Настя не была стройной — скорее уж худощавой. И, несмотря на это, двигалась легко и ловко, но сама того не замечала. Смиренное выражение и тихий голос, а ещё у неё перчатки на руках — короткие, тёмные, но гасящие любые звуки прикосновения, и держала она руки по большей части опущенными, не размахивая ими, и ступать старалась плавно. Роан был чувствителен к мелочам, а потому от него не укрылось: Настя отчаянно что-то пыталась скрыть, и у неё даже получалось. Хм…        — Ты славная девочка, — проговорил Роан, замедляя шаг. Антон тут же сбавил темп, и Настя, только немного пройдя вперёд, тоже остановилась и оглянулась. Опущенные ладони, пальцы ровно сведённые, плечи чуть напряжены. Она всё ещё больше похожа на молодую птичку, певчую — но с голосом, в себе задушенным. На метафоры Роан всегда был падок, но сейчас нельзя было в них углубляться. Припоминая час, он позволил себе мягко, с ноткой лукавства произнести: — Но ты так тихо говоришь.        Напряжения стало больше.        — И что? — Настя всё же была честна. Говорила прямо, хоть и не смотрела так же. Что ж, так сложностей будет меньше. Но её испуг подтвердил догадки, и Роан постарался говорить размеренно.        — И перчатки носишь.        — Холодно.        — Неужели? — Он чуть склонил голову набок, позволив дневному свету упасть на лицо, осветив зрачки. — Ты действительно мёрзнешь — или это из-за того, что происходит, когда ты повышаешь голос или по чему-либо громко бьёшь?        Настя содрогнулась, зрачки её расширились, поглотив неестественно-яркую радужку — и Роан понял, что попал.        А ещё что Настя оказалась в ловушке.        — ...О чём вы?        Ей не подчинялся собственный язык, а вопрос вышел кривым. Голос сорвался даже на тихой ноте, и Настя вздрогнула вновь. Холод пробрал её до кончиков пальцев, минуя те самые перчатки, что стали причиной её раскрытия, и растёкся под рёбрами, обжигая сердце. Они знают. Они догадались. Они знают. Они всегда были в курсе или только сейчас поняли? Почему Антон молчит, почему смотрит так спокойно, почему Роан улыбается? Мысли смешались, и Настя, попытавшись подавить подкравшуюся к горлу панику, сжала губы и уставилась вопросительно на светловолосого юношу.        — Ты знаешь, о чём, — покачал головой тот. На его лице была та же согревающая улыбка, но теперь и лёгкое сожаление. Ни отвращения, ни страха, но Насте всё равно стало плохо. Роан продолжил: — С этим нелегко жить. Мы оба — и Антон, и я — это понимаем.        — Вы ничего не понимаете, — непослушными губами выговорила Настя, отступая на полшага. Вихрь воспоминаний пеленой замыл взгляд, и она болезненно напряглась, точно соприкасаясь с шипами.        — Настя, — позвал её Антон по имени, но в одно слово уместил нечто, заставившее её вскинуть на него глаза. Парень смотрел на неё с неожиданной мягкостью, мягкостью стальной и горькой. — Послушай.        — Мы такие же, как ты. — Роан всё ещё не делал попытки к ней шагнуть, но Настя отступила опять. — Это может проявляться по-разному… но это не болезнь. И не проклятие. Но мы можем понять суть твоей особенности. Так что, расскажешь, что происходит, когда ты кричишь?        Восклицание застыло обжигающим металлом в лёгких.        Что делают люди, когда их застают врасплох? Настя никогда не утверждала, что правильно поступает в экстренных ситуациях. И именно сейчас первым побуждением её стал побег. Быстрее, чем кто-либо опомнился, она сорвалась с места и кинулась прочь, тут же нырнув в живой лабиринт мёртвых дворов; тенью мелькнула, сбившись с дыхания — и, хлыстом рассекая влажный воздух, с ней рванулся её голос.        Её самое страшное проклятие.        Она не знала, когда это произошло в первый раз. Отчётливо запомнилась разве что окружавшая её тогда сцена, другие детские голоса, сплетавшиеся в общую мелодию, ясные и весёлые. Настеньке тоже было весело. Она громко распевала, и ничто не пугало её. Ей было лет девять, она была общительным открытым ребёнком. Любили ли её тогда? Она уже и не вспомнит. Ей не было важно, принимали ли её родители, это казалось каким-то далёким. Воспоминания о детстве виделись ей чем-то размытым, она не углублялась в них — но очень хорошо помнила, как всё разрасталась и разрасталась неведомая сила, накрывала её до плеч, до горла, до самых глаз, прорывалась, спиралью закручиваясь в помещении — почти ощутимый поток. Помнила, как затем содрогнулся зал, как песня прервалась на середине, как Настенька замолкла резко, но эхо её страшного голоса осталось.        Все окна актового зала осыпались осколками, укрывшими пол, словно первый зимний снег.        С тех пор всё понеслось по накатной. Сначала было просто, и Настя лишь старалась не петь, сдерживала голос во время уроков музыки. Постепенно она стала замечать, что когда она забывается, то слишком громко кричит, и тогда все стеклянные приборы вокруг начинают дрожать, словно при землетрясении.        В четвёртом классе она стала непривычно молчаливой. Родители были удивлены, получив такое сообщение от классного руководителя, но объяснить причину Настя не смогла. Всё равно бы не поверили, на что способна их подрастающая дочь одним лишь своим голосом.        А в девятом классе… в конце девятого класса всё стало просто ужасно. На физкультуре отбив по мячу с характерным хлопком, Настя заметила, что соседний металлический комплекс дрогнул, а по оконному стеклу пробежала глубокая трещина. Хлопки тоже действовали. После экзамена выбежав из школы, Настя споткнулась и упала, ударив обоими ладонями по земле — и по асфальту тоже пробежали трещины.        Она грызла костяшки по вечерам с глубоким отчаянием человека, который не мог закричать.        Настя боялась, что сойдёт с ума, но этого не происходило — и пришлось приспосабливаться.        Она перестала говорить в полный голос. Замолчала, понижала интонации, пресекла пустую болтовню. Люди отворачивались от неё, но их сохранность была ценнее, и Настя смирилась, отводя глаза и стараясь забыть про вмиг поглотившее её одиночество. Она почему-то стала бояться людей. Закрылась. Замкнулась. Ночью засыпая, думала, что не знает, как жить дальше, не имея возможности говорить в полный голос.        Чем бы она ни была больна, это явно была не обычная болезнь.        Теперь Настя не знала, что бы сделала с собой, если бы не дядя. Он появился и, даже не зная, что её на самом деле гнетёт, помог ей держаться. Она никогда не рассказывала никому, что с ней (или с её голосом) творилось. Считая дядю единственным, кто оставался на её стороне, Настя просто не смела его беспокоить происходившим. Она понимала, что это ненормально, как и то, что это не пройдёт — но дядя и так слишком много для неё делал. Когда по неведомой причине от девятилетнего ребёнка отвернулись родители, когда собственное тело отказалось ей подчиняться, когда всё пошло наперекосяк, он всё ещё оставался и повторял, что любит её. Он старался её полюбить. Пусть так и не смог оказаться рядом, когда Настя ломалась, подобно весеннему льду — слишком хрупкому и слишком невесомому.        Она стала говорить тише и отмалчиваться, когда была возможность. Она надела перчатки и перестала их снимать; родители приняли это без пререканий, а дядя об этом просто не узнал. И она, в конце концов, просто забыла, какой была до момента, как стекло разбилось, не выдержав её песни.        Стоило ли говорить, что теперь, когда усиленно хранимая тайна была вытащена на свет, известная как минимум двум людям, Настю чёрным океаном наполнил ужас? Она так и не знала, что она такое и на что способна. Она не знала, как поступать и чего опасаться. Она лишь знала, что её голос несёт беду.        И этих людей он проломит так же легко, как те стёкла, потому что люди хрупче любых предметов — хоть и одновременно с этим стократ крепче.        Если она останется с ними, они пострадают.        Поймав эту мысль, Настя затормозила — и самое время, потому что буквально чуть не впечаталась в грудь какого-то человека, шагнувшего из-за угла так внезапно, что при прежней скорости бега Настя бы точно его с ног свалила. Свалила бы, при этом, легко: телосложение человека отличалось исключительной худощавостью, даже болезненностью. Вскинув взгляд, Настя охватила вытянутое лицо с желтовато-белой кожей, запавшие тёмные глаза и чёрные волосы, длинные, до самой талии, прямые и с прямым пробором без чёлки. Этот человек выглядел лет на двадцать — двадцать два, был одет в чёрную футболку, чёрные брюки, чёрные сапоги и даже на удивление искусно подвёл глаза чёрным.        Не то чтобы Настя раньше готов не видела, но от неожиданности выпала в осадок и даже извинение проглотила. Отступила. Парень смотрел на неё с выражением «как-же-всё-меня-достало» и выглядел подавленным. Не угнетённый чем-то, а именно подавленный. Гот в нём заметно сочетался с эмо, потому что состояние его явно было постоянным и неизменным. А ещё Настя инстинктивно поняла, что она для него — не просто случайная встречная.        — Дмитрий, — сухо представился парень, протягивая ей руку.        Прохладная ладонь с длинными узловатыми пальцами и чёрными ногтями. Настя пожала её, глядя на гота настороженно, как дикий зверёк, и тот покачал головой, ответив словно самому себе:        — Ну конечно, ещё слишком рано. Но я хотя бы увидел… Интересный элемент гардероба, — добавил он, кивком указывая на её перчатки.        Сердце даже не дрогнуло. Настя вырвала руку.        — Вы тоже в курсе, — мрачно произнесла она, не сомневаясь в своей догадке.        — К своему прискорбию, — не стал отрицать Дмитрий. Он грустно посмотрел на свою ладонь и убрал в карман брюк. — Но я хотя бы должен спросить, как ты желаешь использовать свою странность.        — Странность?        — То, что у тебя в крови, — терпеливо пояснил гот. — Сила. Дар. Называй, как хочешь, но большинство зовут это «странностями».        — Большинство? Это кто же?        Дмитрий поднял голову к серовато-белому небу, отбрасывая с лица длинные пряди — так, как будто мог прочитать по невидимым звёздам время. Затем со вздохом заметил:        — Как и знал, сейчас это бесполезно. Дальнейший разговор не принесёт пользы. Удачи, девочка-соловей.        Соловей? Дмитрий равнодушно отвернулся и скрылся в тенях двора, словно слившись своей чернотой с чернотой послеливневой улочки. Настя обхватила себя руками. Холод больше не трогал её ватным страхом. На место испуга пришло звенящее ощущение: место, в котором она оказалась, знало о ней больше, чем знала о себе она сама.        Её не просто так забрали в Авельск?..        Девушка так и подскочила на месте, услышав шаги, волчком развернулась. Антон стоял на расстоянии метра и уже не выглядел таким отстранённым. Наоборот, он словно был смущён, и эта эмоция остудила проснувшуюся было злость Насти. Парень с мукой произнёс:        — Это сложно. Но всё в порядке. Мы не желаем тебе зла.        — Вы меня даже не знаете, — медленно проговорила Настя.        — Я знаю. — Винного оттенка глаза смотрели почти с мольбой. Что он имел ввиду? Девушка нахмурилась, но всё в ней словно просило ему поверить. Хотя бы теперь. Поставить на кон всё, что у неё было. Да и было ли у неё, чем она жалела бы жертвовать? Всё равно она давно избавилась даже от желания плакать. Антон сказал: — Поверь нам. Это не будет стоить тебе ничего.        Это будет стоить всего.        Но, с другой стороны, это «всё» Настя разбила ещё в тот концерт.        Девушка кивнула и протянула ему руку — первая. Антон бережно принял её ладонь, и его пальцы были тёплыми. Их тепло ощущалось даже через ткань перчаток и словно жгло. Мольба в тёмном взоре погасла, сменившись глухой пустотой. И Настя покорно направилась за ним обратно во дворы, в этот раз уже пытаясь запомнить дорогу и повторяя про себя всё, что успела за сегодня услышать.        Роан сидел на корточках рядом с каким-то ребёнком в ярком дождевичке, выбежавшим, видимо, играть во двор. И юноша, и малой что-то сосредоточенно рисовали цветными мелками на почерневшем от воды асфальте, переговариваясь. Заметив подошедших, Роан повернулся к ним, и его улыбка вновь обдала неожиданным теплом. Светлое выражение его лица казалось искренним, и Настя внезапно поняла, что именно этот свет притягивал к нему окружающих. Яркий, чистый и добрый свет.        Роан встал на ноги, и в этот раз она не стала убегать.        — Пойдём, — весело сказал он, и взгляд его лучился. — А то магазин вообще закроется.